Наталья Гончарова
О, Натали...
Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
BeOn
Ещё…↓вниз
Отключить дизайн


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

Наталья ГончароваПерейти на страницу: 1 | 2 | следующуюСледующая »


 
Запись только для зарегистрированных пользователей.
пятница, 18 октября 2013 г.
Портрет Натали. Государыня Екатерина 19:13:04

­­

Зачем я узнала о Вас, Натали?
Зачем я нашла Ваш портрет?
В трагической силе изгиба брови
Судьбы изучала секрет.

В мои восемнадцать мне тоже хотелось
В том бальном изысканном платье пройти,
Загадочность Вашу, движений несмелость,
И кротость во взгляде своем обрести...

Пусть Ваша улыбка грустна, чуть печальна,
Её перед зеркалом ставлю в пример,
Коснуться хочу красоты Вашей тайны
И зваться, как Вы, на французский манер...

Завитые локоны... плечи открыты...
И легкий и гордый наклон головы...
Все смутной завесой легенды покрыто...
Мне нравиться тайна иль нравитесь Вы?..

Холсты часто врут... впечатления спорны...
Но строки Поэта запомнить смогли
Загадку и "чистую прелесть Мадонны",
Что Пушкин воспел в Натали.

автор Риша


Категории: Стихотворения, Образ Натали
комментировать 4 комментария | Прoкoммeнтировaть
НАТАЛЬЯ ПУШКИНА. Государыня Екатерина 18:53:28

­­
Осточертели те и эти,
Кто у традиции в плену,
Заводят речи о поэте
И вновь клянут его жену.
С бесцеремонностью всезнаек
Разносят яд, налитый всклень,
То стихотворец, то прозаик,
То краснобай, кому не лень.
Берется жизнь ее былая,
Где свой особый блеск и вес,
И царедворство Николая,
И круг отъявленных повес.
Но как –то глуше и беднее
Рисуют буйство дней и лет,
Когда был счастлив рядом с нею
Ее ревнивец и поэт.
Когда, блистая над другими,
Она рассеивала тьму,
Когда подобием богини
Была
великому
ему.
И бесподобно им воспета
(Учти, хулитель – грамотей!)
Она – избранница поэта,
Мать четырех его детей.

Сергей Смирнов


Категории: Стихотворения, Образ Натали
комментировать 3 комментария | Прoкoммeнтировaть
пятница, 8 февраля 2013 г.
" 1835". Государыня Екатерина 11:29:50

­­

Не пишется.
Модистки, знай, стрекочут.
Грядут балы.
О, суета сует!
Не суетись, голубушка,
а впрочем,
тебе к лицу
небесный маркизет.
А если, ангел мой,
от рукоделий,
от северной Пальмиры отдохнуть,
откланяться
и на Страстной неделе
за музою
в Тригорское махнуть?
Не пишется.
Бездумье — как от сглаза,
в салонных сплетнях —
польский политес,
и на балах уже
голубоглазо
и ветрено вальсирует Дантес.


Михаил Танич.


Категории: Стихотворения, Любовь и муза поэта
Прoкoммeнтировaть
вторник, 25 декабря 2012 г.
Государыня Екатерина 18:43:58
Запись только для зарегистрированных пользователей.
воскресенье, 16 декабря 2012 г.
Аватары с изображением Натали.... Государыня Екатерина 19:51:54
­­

­­­­­­
­­­­
­­­­­­
­­­­


­­


Категории: Образ Натали, Аватары
комментировать 10 комментариев | Прoкoммeнтировaть
среда, 12 декабря 2012 г.
"Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем...." Государыня Екатерина 18:48:02

­­

Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,
Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,
Стенаньем, криками вакханки молодой,
Когда, виясь в моих объятиях змией,
Порывом пылких ласк и язвою лобзаний
Она торопит миг последних содроганий!

О, как милее ты, смиренница моя!
О, как мучительно тобою счастлив я,
Когда, склоняяся на долгие моленья,
Ты предаешься мне нежна без упоенья,
Стыдливо-холодна, восторгу моему
Едва ответствуешь, не внемлешь ничему
И оживляешься потом все боле, боле -
И делишь наконец мой пламень поневоле!

А. С. Пушкин.


Категории: Стихотворения, Образ Натали, История любви, Мгновения счастья, Пушкин о Ней и к Ней
Прoкoммeнтировaть
Н. Доризо - Петру Петровичу Ланскому... Государыня Екатерина 11:32:26

­­

Он не был гением-творцом,
В стихах и в бронзе не был славен.
В одном он Пушкину был равен -
Он стал его детей отцом.
Растил их нежно генерал,
Любовь к усопшему внушая.
Как будто Пушкин, умирая,
Его им, детям, завещал.
Он как бы был предсказан им
Вдове, рыдавшей безутешно:
«Я Вас любил так искренно,
Так нежно, как дай Вам Бог
Любимой быть другим!»

Категории: Стихотворения, Мгновения счастья, Петр Петрович Ланской
Прoкoммeнтировaть
пятница, 16 ноября 2012 г.
"Когда б не смутное влеченье...." Государыня Екатерина 19:15:37


* * *

Когда б не смутное влеченье
Чего-то жаждущей души,
Я здесь остался б - наслажденье
Вкушать в неведомой тиши:
Забыл бы всех желаний трепет,
Мечтою б целый мир назвал -
И всё бы слушал этот лепет,
Всё б эти ножки целовал....

А. С. Пушкин.


Категории: Стихотворения, Образ Натали, Любовь и муза поэта, Пушкин о Ней и к Ней
Прoкoммeнтировaть
понедельник, 5 ноября 2012 г.
" На холмах Грузии...." Государыня Екатерина 18:44:17

­­

На холмах Грузии лежит ночная мгла;
Шумит Арагва предо мною.
Мне грустно и легко; печаль моя светла;
Печаль моя полна тобою,
Тобой, одной тобой... Унынья моего
Ничто не мучит, не тревожит,
И сердце вновь горит и любит - оттого,
Что не любить оно не может.



1829г.
А. С. Пушкин.


Категории: Стихотворения, Любовь и муза поэта, Пушкин о Ней и к Ней
комментировать 2 комментария | Прoкoммeнтировaть
воскресенье, 30 сентября 2012 г.
"Свидание с Натали". Государыня Екатерина 07:50:14

­­
Усадьба Загряжских-Строгано­вых, пгт. Знаменка.
Тамбовская область.


Август. Желтеют столетние липы,
В парке звенит, как струна, тишина,
В небе опять журавлиные всхлипы...
Век девятнадцатый. Также волна

Билась о берег высокий спросонок.
Первый луч солнца купался в пыли,
В графской усадьбе родился ребёнок,
Именем светлым его нарекли.

В местной церквушке девчонку крестили,
Вечером свечи безжалостно жгли,
А красотою её наградили
Степи цветущей тамбовской земли.

Снова сентябрь в знак прощания с летом,
Будто бы свечи, дубы запалил,
Вдруг, как с картины, возможно ли это,
Вижу твой образ вдали, Натали.

Вижу, гуляешь дубовой аллеей,
Трогаешь лист пожелтевший рукой,
А на душе моей тихо светлеет,
И воцаряется мир и покой.

Вижу, как ветер сжимает в объятьях
Клочья тумана, и вот уже нет
Там у реки её белого платья,
И растворился её силуэт.

Будто бы льдинкой колючей, холодной
Радость от встречи с тобою сожгли...
Я прихожу в этот парк ежегодно
Как на свиданье с тобой, Натали.

Геннадий Шеховцов




Категории: Стихотворения, Образ Натали, Любовь и муза поэта
Прoкoммeнтировaть
воскресенье, 23 сентября 2012 г.
Государыня Екатерина 13:23:22
Запись только для зарегистрированных пользователей.
воскресенье, 16 сентября 2012 г.
"У портрета Пушкина". Государыня Екатерина 11:18:29

­­
Он в дом ворвался словно ветер,
Морозной свежестью дыша.
«Наташа, знаешь, я о лете
Вчера мечтал, моя душа.

­­

Я так устал от сплетен, слухов,
Балов, интриг и лживых слов.
Когда засыплет тополь пухом,
Давай махнём с тобой в Тамбов.

­­

Твоя маман мне говорила:
«Там трав божественный настой.
Две речки, степь, что наградила
Тебя небесной красотой.

­­

Там церковь, где тебя крестили,
И парк, что помнит голос твой,
Там липы снова загрустили,
Не видясь столько лет с тобой.

­­

Давай порвём порочность круга,
Приют Загряжских посетим.
Среди ромашкового луга
В глаза друг другу поглядим».

­­

Он говорил. Она внимала.
И выдавал румянец щёк,
Что и она давно мечтала
Проведать милый уголок.

­­

И если б пуля не прервала
Полёт в метельном феврале,
Нога бы Пушкина ступала
На нашей знаменской земле…

­­

Так хочется поверить в это,
Когда в музейной тишине
Глаза великого поэта
Как будто в душу смотрят мне.

Геннадий Шеховцов.


Категории: Стихотворения, История любви, Мгновения счастья, Любовь и муза поэта, Образ Натали
комментировать 6 комментариев | Прoкoммeнтировaть
суббота, 8 сентября 2012 г.
"С Днём Рожденья!" Государыня Екатерина 08:58:57

­­

Август в парке красавицам липам
Снова косы слегка опалил,
Шепчут старые липы со скрипом:
«С днём рожденья тебя, Натали!»

Догорает закат, как поленья,
И на юг собрались журавли,
Прокричали они: «С днём рожденья,
С днём рожденья тебя, Натали!»

Видно, так уж судьба захотела,
Чтоб природа Тамбовской земли
Наградить тебя щедро сумела
Красотой неземной, Натали.

Я брожу в тишине отдалённой,
Твои ножки, быть может, здесь шли.
Чудны всплески волны полусонной:
«С днём рожденья тебя, Натали!»

Я касаюсь желтеющих листьев,
Что со мной разговор завели,
Слышу в шелесте их еле слышном:
«С днём рожденья тебя, Натали!»

Катит Цна свои тихие воды,
Обнажая песок на мели,
Помнят небо, река и восходы
День рождения твой, Натали.

Красотой дивный парк наш обласкан,
Твои первые дни здесь прошли,
И глядят на нас карие глазки
Изо всех уголков, Натали.

Ты была здесь всего лишь мгновенье,
Васильки тогда тоже цвели,
С днём рожденья тебя, с днём рожденья!
С днём рожденья тебя, Натали!



Геннадий Шеховцов.


Категории: Образ Натали, Стихотворения, Биография
Прoкoммeнтировaть
воскресенье, 26 августа 2012 г.
"Когда в объятия мои..." Государыня Екатерина 13:13:23

­­

Когда в объятия мои
Твой стройный стан я заключаю
И речи нежные любви
Тебе с восторгом расточаю,
Безмолвна, от стесненных рук
Освобождая стан свой гибкой,
Ты отвечаешь, милый друг,
Мне недоверчивой улыбкой;
Прилежно в памяти храня
Измен печальные преданья,
Ты без участья и вниманья
Уныло слушаешь меня...
Кляну коварные старанья
Преступной юности моей
И встреч условных ожиданья
В садах, в безмолвии ночей.
Кляну речей любовный шепот,
Стихов таинственный напев,
И ласки легковерных дев,
И слезы их, и поздний ропот.


А. С Пушкин.


Категории: Стихотворения, Образ Натали, История любви, Любовь и муза поэта, Мгновения счастья, Пушкин о Ней и к Ней
Прoкoммeнтировaть
воскресенье, 19 августа 2012 г.
О, Натали... Государыня Екатерина 18:09:15
­­


­­


­­



Категории: Видео, Образ Натали, История любви, Любовь и муза поэта
комментировать 2 комментария | Прoкoммeнтировaть
суббота, 18 августа 2012 г.
Государыня Екатерина 18:04:57
Запись только для зарегистрированных пользователей.
Государыня Екатерина 18:00:28
Запись только для зарегистрированных пользователей.
Государыня Екатерина 17:47:45
Запись только для зарегистрированных пользователей.
Наталья Павлищева "Наталья Гончарова. Жизнь с Пушкиным и без". ч 11 Государыня Екатерина 10:35:38

­­


ПОСЛЕ ПУШКИНА…


У Натальи Николаевны не было жизни ни без Пушкина, ни после него, она до самой смерти жила с Пушкиным. В памяти, в сердце, в душе… как бы пафосно это ни звучало.

С Пушкиным она прожила шесть лет – с февраля 1831 года по январь 1837-го. А потом еще 27 лет…


Вьюжило, местами сильно переметало, потому крытые кибитки пробирались медленно, подолгу стояли на постоялых дворах, все же ехали женщины и дети.

Сергей и Дмитрий Николаевичи везли в Полотняный Завод Наталью Николаевну с детьми, Александру Николаевну и их тетку Екатерину Ивановну, отправившуюся с племянницами хотя бы до Москвы. Пушкина ехала как во сне.

Все эти дни она что-то делала, что-то подписывала, что-то говорила… Но если бы спросили, что именно, не ответила бы. Сначала было непонимание происходящего. Пушкина долго ждали к обеду, он опаздывал, сильно опаздывал. Потом подъехала карета Геккернов, увидев ее в окно, Наталья Николаевна даже разозлилась:

– Скажите барону, что мы не принимаем.

Потом по лестнице шаги, но не Пушкина. Вошел Данзас… сказал о дуэли… дядька Никита Козлов внес завернутого в шубу Пушкина…

Ранен… смертельно ранен… мучительная, страшная смерть… Часы складывались в сутки, но казались то вечностью, то мигом. Пушкин звал жену к себе, однако стоило ей подойти, как его лицо искажалось от боли и, чтобы она не видела этих приступов, гнал от себя… Снова звал и снова гнал…

Потом дал наказ: жить два года в деревне, а после выйти замуж за хорошего человека…

Отправил царю письмо… ждал от него ответа… когда прочитал подтверждение, что семью не оставят, исповедался, причастился… Умирал спокойно, перед смертью простив даже Дантеса…

А ей все время твердил, что не виновата, ни в чем не виновата. И всем вокруг повторял это же, словно заклинал, чтобы не винили жену, что она чиста перед всеми и перед ним тоже…

Не помогло, обвинили еще до его смерти, обвинили и после, винили и многие десятилетия спустя… Она приняла обвинения смиренно, не возражая…

Но тогда было совсем не до людской молвы. Ее крик: «Пушкин! Ты жив, Пушкин?!» разделил жизнь надвое.

Пушкин умер, она осталась жить, потому что еще были четверо детей, которых надо вырастить и поставить на ноги.


После смерти Пушкина у нее были такие судороги, что опасались и за ее собственную жизнь. Говорили, что пятки подтягивало к затылку, сама она ничего не помнила. Но тяжелое состояние не позволило поехать в Святые Горы хоронить мужа. За это тоже осудили. Даже те, кто видел эти самые судороги и ей же рассказывал.

Наталья Николаевна дождалась возвращения Тургенева, поведавшего о похоронах, а вот дожидаться суда над Дантесом не стала, какая теперь разница?

Государь собственноручно распорядился:

«1. Заплатить долги.

2. Заложенное имение отца очистить от долгов.

3. Вдове пенсион и дочерям до замужества.

4. Сыновей в полки и по 1500 р. на воспитание каждого до вступления на службу.

5. Сочинения издать за казенный счет в пользу вдовы и детей.

6. Единовременно 10000».


Это было щедро, но Пушкина воскресить не могло.

И вот теперь Наталья Николаевна выполняла последнюю волю мужа – уехала в Полотняный Завод, чтобы там прийти в себя, чтобы прожить два года, а потом и всю остальную жизнь воспоминаниями…

Перед отъездом Александре принесли список стихотворения молодого Лермонтова «На смерть поэта». Автора увидеть не удалось, его посадили под арест, а стихотворение Наталья Николаевна взяла с собой…


Шесть лет назад счастливая Наташа Гончарова венчалась в московской церкви с первым поэтом России Александром Пушкиным. При венчании было множество недобрых знаков – погасла свеча, упал крест, сменили шафера…

Через шесть лет в Полотняный Завод приехала бледная тень первой красавицы Петербурга Натальи Николаевны Пушкиной, чтобы прожить там завещанные мужем два года.

Ей было все равно сколько, лишь бы отдохнуть измученной душой. Наталья Николаевна никому не могла рассказать о том, что происходило в последние годы в их семье, как тяжело жилось и морально, и материально. Не могла, да и не хотела, зачем кому-то знать лишнее, зачем делиться своей болью?

Всю дорогу тетка уговаривала:

– Да ты поплачь, поплачь, легче же будет.

Она плакала. Горючими слезами плакала в душе, на лице остались одни глаза, вокруг которых надолго легли тени.

Заботливая тетка распорядилась, чтобы в Москве не останавливались, только поменяли лошадей. На вопрос, хочет ли видеть свекра, Наталья Николаевна только помотала головой:

– Нет, потом, не сейчас… сейчас не могу…

Они увиделись, действительно, позже, когда тронутый ее письмом Сергей Львович приехал в Полотняный Завод сам. Но как был с сыном, так и к снохе остался чужим. После смерти сына болдинское Кистенево вернулось к отцу, а очищенное от многолетних долгов и закладов по распоряжению царя, стало приносить Сергею Львовичу приличный доход, но ему не пришло в голову не только отдать Кистенево внукам, но и даже поделиться малой толикой этих доходов.


В Полотняном Заводе Наталья и Александра Николаевны с детьми поселились в Красном доме, где три года назад жили во время летнего отдыха.

До самой весны она сильно болела, с трудом приходя в себя.

Здесь все напоминало о Пушкине… Вот библиотека, которую он вполне оценил, вон его любимая беседка, вон аллея и спуск к воде… там он был, там любил сидеть, там ходил… Но Пушкина не было и больше не будет.

А вообще в Полотняном Заводе многое изменилось. Дмитрий Николаевич женился, и его супруга все взяла в свои крепкие руки. Они переехали в Полотняный Завод год назад, но Елизавета Егоровна уже вполне освоилась в имении. Сам Дмитрий окончательно решил выйти в отставку и поселиться в Заводе помещиком.

Новой хозяйке Завода вовсе не нужны сестры мужа, да еще и такие – петербургские красотки! Елизавета Егоровна откровенно осуждала Наталью Николаевну, считая, как и многие, виновницей гибели мужа. И хотя самого мужа в глаза не видывала и его стихами не увлекалась, даже больше того, слегка презирала, не считая рифмоплетство путным делом, на вдову смотрела косо.

В первый год Наталья Николаевна это не слишком замечала, она не могла прийти в себя после смерти Пушкина. Пыталась читать его произведения, но после первых же строчек заливалась слезами, потому что слышался его голос, его смех, даже его ругань…


– Лиза, ты Ташу не видела?

Елизавета Егоровна презрительно кивнула в сторону беседки над обрывом:

– Вон сидит, где ей еще быть?

– Почему ты так ее не любишь? Разве она сделала тебе что-то худое?

– Не люблю бесполезных людей.

– Таша не бесполезная, она детей растит.

– Хорошо растить на всем готовом.

Княжна Назарова не находила, что Пушкина столь уж хороша, и не понимала, чего это с ней все так носятся. Ей пришлось совсем не по вкусу пребывание даже в Красном доме двух сестер мужа. Раздражало все: сочувствие по отношению к Пушкиной (разве у нее одной муж умер?), что даже в горе хороша, что к ней льнут люди…

Наталья и Александра завели свое хозяйство, стали жить в Красном доме почти отдельно и старались не попадаться на глаза хозяйке Завода, но детей не заставишь сидеть тихо, Елизавету раздражали и детские голоса тоже… С каждым днем становилось все труднее.

Азя действительно нашла Наталью Николаевну в беседке, которую так любил Пушкин. Таша сидела в слезах, рядом шкатулка с письмами Пушкина. Ясно, снова читала, снова плакала.

– Ташенька, пойдем в дом.

– Там что-то срочное?

– Нет, просто я тебя потеряла.

– Тогда посиди со мной. Давай поговорим о Пушкине…

Они часто говорили вот так вдвоем, потому что знали Пушкина лучше других, видели его последние такие трудные годы. Часто читали вслух стихи. Вспоминали и приезд сюда Пушкина, после которого он забрал сестер в Петербург.

Азя и Катрин тогда в предвкушении переезда торопили события, многое не запомнилось, а вот Таша помнила все. Сейчас память выхватывала счастливые минуты в Заводе особенно ярко.

Она была счастлива здесь в детстве, пока девочку холил и баловал дед, потом приезжала с Пушкиным-женихом, когда деда требовалось убедить, что жених вовсе не исчадье ада. Потом жила лето, в конце которого за ними приехал Пушкин.

Теперь помнилось именно это. Мать двоих детей тогда почувствовала себя девчонкой, бегала с дворовыми мальчишками наперегонки, прыгала с крыльца, купалась в холодной еще воде, много ездила верхом… Азе с Катрин хотелось видеть в ней светскую даму, первую красавицу Петербурга, слушать рассказы о том, как проходят балы, как великолепен свет, а она куда охотней лакомилась малиной или наблюдала, как ловят карасей. Они ждали наставлений по поведению при дворе, а она играла в шахматы или собирала букеты полевых цветов.

И Пушкин тоже вовсе не был солидным отцом семейства, первым поэтом России, скорее шаловливым мальчишкой, таким же, как его юная жена.

Они были беззаботны, хотя бы пару недель были веселы и счастливы, забыв о Петербурге, растущих долгах и грядущих неприятностях. Может, потому Наталья Николаевна теперь и вспоминала это время так часто?

Чуть раньше она была еще совсем наивной девочкой, которую муж выводил в свет за руку. Выводил и показывал всем, как красивую игрушку. Пушкин любил свою жену, это прекрасно видели все, любил и безумно ревновал. Но только ревность эта была немного странной. Ему очень хотелось, чтобы Наташа имела успех в свете, Пушкин был тщеславен, внушая всем, что его жена самая красивая женщина на свете. А потому стоило кому-то назвать красавицей другую или не обратить достаточного внимания на его супругу, страшно обижался.

Но стоило обратить, обижался тоже, только обида оказывалась другой.

Он и на Наташу обижался и ревновал ее. Сначала сам учил кокетничать, вести легкие разговоры, ей, молчунье, это давалось очень трудно, но Наташа перебарывала себя, старалась не дичиться. А когда получалось, муж скрипел зубами от досады. Она прекрасно танцевала и очень любила танцы, но невозможно же в танце не улыбаться и не вести разговор, хотя бы пустой светский. Пушкину казалось, что она о чем-то договаривается с партнером. Он сам не танцевал, а лишь следил со стороны. Любимая поза – прислонившись к колонне и скрестив руки на груди.

Она все выполняла, как послушная ученица, так ее приучили с детства. Научилась кокетничать, не переступая, однако, границ приличия. Научилась улыбаться, быть очаровательной, а уж природной приветливости и доброжелательности Наташе и так не занимать.

Самая красивая… первая красавица… удивительная красавица… слышать это в свой адрес, себе вслед было очень приятно. Муж наряжал, украшал, вывозил…

Но и изменял тоже…

Об этом сейчас она старалась не вспоминать. О Пушкине хотелось помнить только хорошее, но не казались обидными даже его крики «дура!». В гневе супруг не выбирал выражения, кто бы перед ним ни находился. Однажды Наташа поинтересовалась, как бы он себя повел, попадись в такой момент государь? В ответ Пушкин выругался матом и сказал, что вот так бы ответил и царю, будь тот виноват. Стало страшно, а вдруг и правда выругается.

Нет, он преувеличивал, Пушкин умел себя вести, а ее дурой звать стал только в последние годы, когда нервы уже не были ни на что годны. Она не обижалась, но не потому, что была глупа, а потому, что видела, понимала, как ему плохо.

Сейчас Наталья Николаевна корила себя, что не до конца понимала, что могла бы сделать что-то, не доводя до скандала, например, сразу дать понять Дантесу, что к ней не стоит даже приближаться. Но, во-первых, ей самой эти ухаживания были приятны, во-вторых, Дантес из тех, кто лезет в окно, если его уже выгнали в дверь, в-третьих, была еще Катя, которая на все готова, только бы заполучить красавца-француза в мужья.

На мысли о Кате и Дантесе, как и о смерти Пушкина, наложено табу, потому что жить, постоянно себя виня, невозможно, лучше уж совсем не жить. Наталья Николаевна старалась, чтобы Пушкин остался в памяти не восковой фигурой в черном сюртуке в гробу, а живым насмешником, с его заразительным хохотом, с шуточками, с искрометным юмором, или даже ревнивцем со сложенными на груди руками, но только живым.

Она перечитывала по памяти сказки, по ним Пушкин легче всего представлялся живым. Лирические стихи не любила, они все посвящены кому-то. Как можно, например, любить великолепное «Я помню чудное мгновенье…», если оно посвящено Керн? Понимала, что это глупо – ревновать мужа к прошлому, тем более теперь, но поделать с собой ничего не могла. Азя, поняв, насколько ревнует сестра, покачала головой:

– Любишь, потому и ревнуешь.

И он ее ревновал – к каждому взгляду, брошенному ей, к каждому взгляду, брошенному на нее. Сам старался, чтобы смотрели, а потом сам же и изводился от ревности.

С Пушкиным было безумно тяжело и легко одновременно, он все делал сверх – если любил, то до безумия, если ревновал, то так же, если рисковал, то смертельно, если играл в карты, то до полного проигрыша. Из-за последнего часто ссорились. Денег не хватало давно, а он проигрывал большие суммы. Винился, обещал больше не подходить к столу, но даже друзья знали: если Пушкин взял в руки карты, лучше отойти; как настоящий игрок, он становился невменяем, глаза сверкали, лоб покрывала испарина… Только такой человек мог написать «Пиковую даму». Это произведение очень не любила и боялась Наташа, словно оно само предрекало беду.


С каждым днем жизнь в Полотняном Заводе становилась все тяжелее. Елизавете Егоровне не нравилось в золовках все, а они старались как можно чаще куда-нибудь удрать. И все чаще приходила мысль жить где-нибудь собственным хозяйством.

Пушкин мечтал выкупить у брата с сестрой и отца Михайловское. Если честно, то Наталья Николаевна ожидала, что Сергей Львович, получив обратно Кистенево, свою долю Михайловского отдаст ей с детьми, но не тут-то было!

Сразу после смерти Надежды Осиповны Сергей Львович при дележе наследства отказался от своей доли в нем в пользу Ольги Сергеевны. Это при том, что Пушкин взвалил на свои плечи все заботы о Михайловском и родителях. Нечестно, но как возразишь? Александр никогда не был в их любимчиках, им дороже Лев, который делал карточные долги похлеще брата, и дочь Ольга. Недаром Пушкин считал, что отец его не любит.

Но оказалось, что не любил не только его, но и внуков. Дальше объятий и слез по поводу смерти сына дело не пошло. Просто отдать свою долю Михайловского внукам Сергей Львович не собирался, он продавал, как и Лев с Ольгой. Пушкину когда-то не удалось договориться с братом и сестрой о цене выкупа, муж Ольги заломил такую цену, которую имение не стоило.

И вот теперь Наталья Николаевна попросила Опеку выкупить Михайловское у родственников в пользу детей Пушкина. Начались долгие и нудные переговоры…


Но прежде они с Азей и детьми вернулись в Петербург.

Заварила всю кашу тетка Екатерина Ивановна, решившая, что тосковать двум красивым молодым женщинам в глуши совершенно ни к чему. Понимая, что Наташа ни на какие уговоры не поддастся, Екатерина Ивановна сама приехала в Завод. Оглядела все критическим взглядом, заявила Дмитрию, что тот ничего не смыслит в хозяйстве (это было недалеко от истины), в первый же день поссорилась с Елизаветой Егоровной и принялась настаивать на возвращении.

– Нет, я останусь до зимы, Пушкин сказал: два года….

Но тетку неожиданно поддержала Александра. Наталья Николаевна подозревала, что дело в обещании Загряжской представить ко двору и Азю, потому девушка торопится. Приезжать зимой значило уже не попасть на представление в этом году. А у Ази был еще один секрет.

Как бы она ни обожала Пушкина, Александра была влюблена в другого. Ее избранником оказался Аркадий Россет, брат Александры Осиповны. Молодой красавец явно отвечал Гончаровой взаимностью, долгое отсутствие могло привести к нежелательным последствиям. Азе уже немало лет, каждый год сокращал ее шансы выйти замуж, не сидеть же действительно воспитательницей при племянниках.

Двойного напора Наталья Николаевна не выдержала, из Полотняного Завода она увозила обеих сестер с детьми. Судя по тому, что Екатерина Ивановна заранее сняла для них квартиру, договоренность с Азей у них была.

Но тетка сдержала слово, никто Наталью Николаевну не принуждал показываться на люди, до зимы она даже визитов не наносила, правда, друзья ездили к ней. Саму Александру во фрейлины произвели, ко двору представили, она танцевала и была счастлива. Правда, быстро обнаружилось, что придворная жизнь требует денег, и немалых, которых у Александры, конечно, не было. А еще, что Аркадия Россета нельзя было оставлять надолго, любовь у него угасла и разгораться снова не желала.

Наталья Николаевна сидела дома, занималась детьми, по возможности учила их читать и писать, много читала детям и сама. Жизнь текла спокойно и размеренно, если бы не нехватка денег, она вполне первую красавицу Петербурга, совсем недавно блиставшую на балах, устраивала бы. Балы, маскарады, шум и блеск света остались где-то там, в другой жизни, и пускать светскую мишуру в это свое спокойствие она не хотела, но понимала, что рано или поздно придется. Достаточно ей встретить кого-то из знакомых, и в Петербурге станет известно, что госпожа Пушкина вернулась!

Друзья стойко молчали, даже сплетница Софи Карамзина, которую страшно не любили за гадкий язык.

А дела Опеки шли своим чередом, родственники сопротивлялись, муж Ольги Сергеевны Павлищев все набивал и набивал цену, а имение тем временем разорялось, долги росли. Наталья Николаевна вздыхала:

– Пока дойдет до покупки, его сразу будет нужно продавать за долги.

Она не очень представляла себе, что такое Михайловское, но что там Лукоморье, знала точно. Одного этого хватало, чтобы выкупить имение для своих детей. Привезти Машку. Сашку, Гришку, Наташку в Лукоморье – что могло быть лучше? Там русский дух, там Русью пахнет…. Там Пушкин…

А потому все объяснения, что дом в Михайловском обветшал донельзя, что имение страшно запущено, сад не плодоносит, а пруд почти высох, что там нет усадебного хозяйства и жить невозможно не только зимой, но и летом, казались пустыми страшилками. Она все сможет, там Пушкин, значит, им с детьми надо туда!

Сергей Львович отговаривал, а сам ездил в Михайловское ежегодно. Ездил, значит, жить можно?

Ей было невдомек, что уже весьма пожилой Сергей Львович, разменявший восьмой десяток, ездит в Михайловское по амурным делам. Старик влюбился в молоденькую соседку и ухаживал за ней вполне серьезно…

Но Наталью Николаевну амурные успехи или неуспехи свекра не интересовали, она торопила Опеку еще и потому, что уже был готов заказанный памятник на могилу Пушкина, вдова попросила не устанавливать без нее, и правильно сделала. Работы оказалось куда больше, чем ожидалось, понадобилось обустроить могилы Пушкина и Надежды Осиповны заново. Этого не стали бы делать без самой вдовы, поставили бы памятник просто так, он наверняка немного погодя провалился бы.

В Михайловское Наталью Николаевну влекла масса дел, связанных с Пушкиным и его памятью.

­­


Продолжение следует....

Категории: Биография, Образ Натали, История любви, Любовь и муза поэта, Жизнь с Пушкиным и без, Книги
Прoкoммeнтировaть
пятница, 17 августа 2012 г.
Наталья Павлищева "Наталья Гончарова. Жизнь с Пушкиным и без". ч 10 Государыня Екатерина 09:31:16
­­


РОДСТВЕННИКИ. ДУЭЛЬ


Это была странная свадьба. Сначала в нее никто не верил, Пушкин даже пари назаключал, что Дантес сбежит, но тот не сбежал. Потом 10 января на венчании сначала в римско-католической­ церкви Св. Екатерины, а потом в православном Исаакиевском соборе, потому как жених и невеста разного вероисповедания, со стороны невесты присутствовали только Екатерина Ивановна Загряжская, сестры Наталья Николаевна и Александра Николаевна и братья Дмитрий и Иван. Наталья Николаевна и вовсе сразу после венчания уехала домой.

Семья невесты словно старалась, чтобы о свадьбе знали как можно меньше, Загряжская даже со скандалом выпроводила Софью Карамзину. В этом был свой резон, Софья ненавидела Пушкину и была известной сплетницей, все происходившее, каждое слово, каждый взгляд, каждый вздох назавтра были бы известны всему Петербургу. Чтобы удалить главную наблюдательницу, тетка пошла на невежливость, если не большее, чего за ней никогда не водилось.

Братья невесты даже не побывали на свадебном обеде, который состоялся у Строгановых, мало того, уехали, не простившись ни с молодыми супругами, ни даже с теткой. Это более чем странно.

А объяснялось все просто: Наталья Николаевна по окончании церемонии устало и облегченно вздохнула:

– Ну, слава богу, произошло!

Дмитрий Николаевич, которому надоели все загадки, решил взять брата в оборот:

– А ну-ка, Иван, рассказывай, что у вас тут за странности? Почему это Таша радуется, словно боялась, что не случится?

Иван попробовал юлить, в прошлый приезд старшего брата ему удалось отвертеться, но теперь Дмитрий был настойчив:

– Не крути, негоже. Все одно уж, венчание состоялось…

Пришлось младшему пересказывать сложности предыдущих месяцев и подозрения.

– Вот почему тетка и Таша так рады, что свадьба состоялась… Вот почему Пушкин бесится, а Дантес от невесты нос в сторону воротит. Куда ж тетка смотрела? Она же обещала за Катей приглядеть, когда к себе звала.

Братья уехали в тот же день, сильно обидев тем самым Екатерину Ивановну Загряжскую и озадачив Екатерину, теперь уже Геккерн. Тетка переживала, считая себя виноватой, что недоглядела за племянницей, а Катрин боялась, как бы Дмитрий не урезал ей содержание, а то и вовсе не прекратил.

Она тут же отправила брату письмо с мягкими упреками, уверениями в своем полнейшем счастье с молодым мужем и просьбой высылать содержание ежемесячно и в срок, потому что просить на мелкие расходы и свои надобности у барона Геккерна ей казалось неудобным.

Возможно, теперь Екатерина, старательно делавшая вид, что счастлива, начала сознавать, что связала свою жизнь с человеком, пусть и любимым, но совершенно ее не любящим. Но она решила бороться за свое счастье, не подозревая, что главная трагедия еще впереди.


Отшумели рождественские праздники, прошли новогодние, уехала из дома Екатерина, чтобы больше никогда в него не вернуться и даже не войти, жизнь, казалось, вошла в колею. Но что это была за колея!

Снова цепкой лапой охватило безденежье. Пока сначала переживали из-за возможной дуэли, потом готовились к Катиной свадьбе, о собственных проблемах забывалось, теперь они вернулись и грозили опрокинуть весь мир.

Пушкин получил некоторые суммы за новый выпуск «Евгения Онегина», это дало возможность заплатить долги хотя бы поставщикам провизии, иначе и есть нечего. Но на основные долги, множество первостепенных, которые требовалось вернуть в ближайшее время, оплату квартиры, в которой жили, денег по-прежнему не было. Приближалась катастрофа, настоящая, неминуемая…

Но показывать эти заботы ни детям, ни сестре нельзя, Азя и так свои ценности отдала, даже любимый серебряный кофейник. У Екатерины теперь деньги есть, у нее супруг состоятельный, 70 000 в год одной ренты. Но вот у кого и спрашивать никогда не станет, там все деньги у Жоржа, лучше уж в Михайловское или на Заводы пешком и босой уйти, чем у Жоржа просить.

Мелькнула мысль спросить у тетки, но Наталья Николаевна отогнала ее, Екатерине Ивановне еще платить за их с Азей бальные платья… На два они наскребли, по одному переделать удалось, хорошо получилось, сами справились, а вот остальные – теткина забота. Стыдно уже в глаза смотреть: сколько живет в Петербурге, столько в теткиных подарках на балы ездит.

Положение хуже некуда. Работать у Пушкина не получалось, она прекрасно понимала почему, сама не могла ничем заняться, все из рук валилось. Забывалась только на балах. Дома все мысли бывали о детях, что с ними будет через несколько месяцев, чем кормить завтра, что снова и снова отвечать булочнику, зеленщику, прачкам, как краснеть перед мадам Сиклер в модной лавке, что говорить портному, который обшивает мужа…

Пушкин мрачнел день ото дня, и никто не понимал истинной причины, а Наталья Николаевна нашла другой выход – она веселилась. Не потому что была бездумна или слишком легкомысленна, скорее напротив: понимая, что скоро крах, она как утопающий хватала ртом воздух, торопясь этим воздухом насладиться.

Когда видела вокруг великолепно одетых, нарядных людей, слышала веселую речь, когда начинала звучать музыка, забывала обо всем, словно стряхивала с себя груз проблем, подчинялась музыке и движению танца. Она старалась не пропускать вечера, балы, рауты, будто чувствовала, что это последний вот такой сезон.

Плавное скольжение, легкий поворот прелестной головки, улыбка, милые приветствия, кивки, смех… И не думать, что с утра нужно отправлять слуг в лавку с очередным заверением, что деньги вот-вот придут, ну практически завтра, а может, и сегодня вечером! Только эти «завтра» длятся давным-давно, и деньги ждать неоткуда.

Она вкладывала свою руку в ладонь партнера и подчинялась ему, плывя в танце… Жила с широко закрытыми глазами, в вихре танца хоть на несколько часов забывались проблемы…

Но забывались только у Натальи Николаевны, Пушкин не танцевал и комплиментов не слушал. Им не восхищались, было не за что, потому что стихов в альбомы больше не писал, сам ни за кем не ухаживал, разговор своим остроумием не оживлял, на балах стоял в стороне, прислонившись к стене или столбу, и мрачно наблюдал за супругой.

Друзья, прежде горой стоявшие за своего Пушкина, теперь ворчали на него из-за Геккернов, даже у Карамзиных осуждали его упорство в нежелании принимать у себя родственников. Пожаловаться на безденежье и финансовый крах он никому не мог, взято в долг почти у всех и занимать еще не то что неловко – преступно, да и у всех свои проблемы.

Поправить его положение, вернее, содействовать поправке мог только один человек – император. Возможно, приди к нему Пушкин и честно признайся в своих долгах, Николай Павлович нашел бы выход – дал ссуду из казны, позволил уехать в деревню, заказал большой труд вроде «Истории…» Карамзина…

Но как это сделать, если карточные долги больше всех остальных? Если два года назад государь дал 20 000 рублей на издание «Истории Пугачевского бунта», а потом и распорядился, чтобы издание прошло за счет казны, а книга валяется на чердаке в пыли, продано всего 1225 экземпляров, а 1775 остались никому не нужными? Какую еще историю может заказать ему император?

И «Современник», который ему разрешили, а другим подобное более не дозволяют, тоже не пошел, одни убытки… Последний, четвертый номер принес 7500 рублей чистых убытков. Получено разрешение на пятый, материалы даже цензуру прошли, а издавать не на что.

Вот и стоял мрачный «вулкан» в стороне, кусая ногти и исподлобья наблюдая за танцующей супругой. Только в одном случае он отворачивался – если Наталье Николаевне приходилось принимать приглашение на танец своего зятя Жоржа Геккерна. Не принимать нельзя, хоть изредка, но танцевала, а Пушкин в это время старался вообще из залы уйти.

Но ногти он не кусал, слишком ценил свои ухоженные ноготочки, чтобы их обкусывать, недаром же писал когда-то, что быть можно дельным человеком, заботясь о красе ногтей. Нет, Пушкин скрывал нервный тик, который появился в уголке губ и ясно проявлялся, когда он начинал злиться в обществе.

Наталья Николаевна сначала была напряжена, почти скована, но потом музыка и движение увлекало, и она словно улетала от мужа, от забот, от всех неприятностей… Мадонна улетала, покидала его, мрачного, задерганного, временами готового вцепиться в кого-нибудь своими отполированными ногтями. Ему казалось, что она слишком много кокетничает, слишком внимательна к комплиментам, особенно тем, что говорит Дантес, слишком много улыбается зятю… Он не понимал, что иначе она не может, она не знала, как поправить положение. Росло непонимание…

Петля затягивалась все туже…


Когда различие между чересчур мрачным Пушкиным и его веселой супругой стало слишком заметно, в дело решил вмешаться император. Во время одного из танцев Николай I попросту побеседовал с Натальей Николаевной, отечески упрекнув ее и посоветовав вести себя осторожнее. Пушкин видел, что император разговаривал с его женой, видел, как почти покраснела Наталья Николаевна, как кивнула явно смущенно. «Вулкану» не нужно было подсказок, все сказали подозрения: договаривались о встрече?!

Наталья Николаевна в ответ на вопрос мужа снова смутилась и пересказала разговор. Вообще-то это было позором – император почти упрекал Пушкину в ее поведении, вот до чего дошло! И хотя все было сказано очень и очень осторожно и тактично (Николай I слишком хорошо знал взрывной нрав первого поэта), Пушкин воспринял болезненно, решив и сам поговорить с императором.

– Ваше величество, благодарю за добрые советы, высказанные моей жене.

– Разве ты мог ожидать от меня другого?

– Не только мог, но, признаюсь откровенно, я и вас самих подозревал в ухаживании за моей женой.

Император даже не нашел что ответить, молча глядя на Пушкина. Хотелось сказать, что неумен тот, кто даже при такой красоте, как у Натальи Николаевны, рискнет ухаживать за ней, зная характер ее супруга. Именно поэтому Николай Павлович не любил глупца Дантеса, прекрасно понимая, что тот провоцирует Пушкина на нечто страшное. Но ведь сам император взял с Пушкина слово ни в коем случае не стреляться, то есть лишал его последнего права защитить честь свою и своей жены.

Беседа с императором словно еще одна пощечина. Какая уж тут просьба о помощи, об отъезде в деревню и погашении долгов! Поэт выглядел и чувствовал себя загнанным в угол полностью.

Пушкин сидел за столом, зачем-то переписывая материалы о… Камчатке. Зачем? Собирался о ней писать? Скорее одолели мысли о том, что есть край, где почти нет людей, нет света, императора. Нет подобных Дантесу, а если и есть, их можно просто застрелить, не спрашивая ни у кого разрешения и не думая, «что станет говорить княгиня Марья Алексевна».

Рука водила пером по бумаге, но мысли то и дело возвращались от далекой Камчатки в Петербург. В конце концов он отложил перо и уставился в одну точку на обоях.

Почему Дантес так осмелел? Потому что теперь родственник? Но он прекрасно понимал, что родство для Пушкина не преграда. Так почему же Дантес перестал бояться вызова на дуэль?

Сколько ни думал, вывод получался один: наглый приемный сын барона знал, что Пушкин его не вызовет, но не из-за родства, а потому что связан словом. Но словом Пушкин связан только с императором. Неужели Дантес как-то узнал о данном Николаю I обещании? От кого он мог узнать? Только от Жуковского или…

Поэта прошиб холодный пот – неужели Наташа спасала своего поклонника?!

– Наташа… Наташа, поди сюда.

Она вошла в кабинет осторожно: столько всего случилось за последние дни, что от любого зова мужа следовало ожидать только неприятностей. Но ее вид не тронул Пушкина, он смотрел почти зло:

– Ты говорила Дантесу о моем обещании царю не стреляться на дуэли?

Наталья Николаевна откровенно испугалась:

– Нет, что ты?! Я не разговариваю с Жоржем. Только общие фразы, как со всеми…

Его резануло по душе это «Жоржем». Неужели не видит, как «дорогой Жорж» наглеет с каждым днем, неужели не понимает, что тот вот-вот переступит границу приличий?

– А кому говорила, сестрам?

– Только Азе…

Пушкин нервно захохотал:

– А Азя Коке, а Кока своему дорогому супругу!

– Но…

Он взорвался:

– Дура! Сколько раз я тебя просил, что то, что есть между нами, не должно быть известно другим?! Сколько раз твердил, чтобы ты не писала чепухи в письмах и не показывала мои письма никому! Наши дела – это наши, понимаешь?!

Наталья Николаевна с ужасом смотрела на метавшегося по кабинету мужа, стало страшно, казалось, он сейчас набросится и просто разорвет ее в клочья! Пушкин был страшен, душила обида, ведь даже жена, пусть и невольно, но оказалась против него.

Друзьям он ничего не мог рассказать, чтобы не опозорить ее же, его упорного непризнания Геккернов не понимали, осуждали даже самые близкие – Вяземский, Карамзины… Тетушка Екатерина Ивановна, которой всегда можно было поплакаться, пожаловаться на жизнь, теперь тоже держалась как можно дальше от обеих семей, избегая неприятностей, и, видно, была весьма сердита.

Азя зналась с Екатериной, пусть и поневоле, но ведь зналась, каждое услышанное ею слово могло стать известно Геккернам. И наверняка становилось, недаром барон знал обо всем, что происходит у Пушкиных.

А теперь еще и Наташа…. Если уж жене нельзя доверять, то кому же можно? Он ей верил, даже когда ревновал и бесился, когда уезжал, верил своей Мадонне. Он и сейчас верил, знал, что не изменила и не изменит, разве что мысленно… Мысленно? Не потому ли хранила записки Дантеса?

От этого понимания стало совсем плохо, Пушкин посмотрел на Наталью Николаевну и едва не поинтересовался: будь у нее выбор, за него пошла бы или за Дантеса? Чуть не спросил, как поступила бы, умри он вдруг в начале ноября и оставь ее вдовой? Нет, Дантес не такой дурак, чтобы жениться на красавице вдове с четырьмя детьми, но как поступила бы она сама, будь ее воля.

Хотел спросить и… не смог. Потому что испугался возможного ответа! Он сам приучил жену к откровенности, а если она откровенно ответила бы и сейчас?

Понимание, что и Наташа может оказаться не с ним, повергло в полное отчаянье.

Петля затянулась окончательно, оставалось только выбить скамью из-под ног…


23 января настроение было отвратительным у обоих. Стремительно приближались даты выплат по векселям, а ничего нового не поступало. Как ни старалась не думать, не получалось уже и у Натальи Николаевны.

– Как не хочется ехать на этот бал! Может, сказаться больной?

Пушкин хмуро ответил:

– Собралась уж…

Собралась, и Александра тоже. Карета готова… Ах, если б знать, что произойдет! Она бы не только на бал не поехала, но и вовсе из Петербурга прочь бросилась.

У графа Воронцова-Дашкова многолюдно, шумно, весело… Впрочем, как обычно, свету нет дела до мрачного настроения Пушкиных, свет желает веселиться.

Пушкин сразу заметил Геккернов, Екатерина поспешила к сестрам, Дантес с ней, Наталье Николаевне пришлось здороваться, улыбаться сестре, ну и ее супругу. Тот сразу попросил танец.

Пушкин отвернулся, не желая не только говорить с Дантесом, но и видеть, как это делает жена. Наталья Николаевна покачала головой:

– Я не танцую, простите. Не сегодня…

– Так когда же? Когда я смогу обнять вашу восхитительную талию?

Снова вольности, за которые полагается пощечина, но сказано родственником, и, хотя это его не извиняет, столь бурно реагировать не стоит.

Дантес прекрасно понимал, что Пушкин все слышит, собравшихся уже много, но у ревнивого супруга ушки на макушке. С каждым днем, с каждой минутой выходки этого мерзавца становились все наглее и невыносимее. Дантес балансировал на грани приличия, пока балансировал.

– У вас есть талия вашей супруги, мсье Дантес!

Почему они не ушли тогда же? Просто потому, что это выглядело бы смешно. Хотя было ясно, что легким оскорблением Дантес не обойдется. На них уже обращали внимание, поджидая новую выходку красавчика.

Наталья Николаевна шепнула сестре:

– Угомони своего мужа, дело может плохо кончиться.

Екатерина только плечами пожала:

– Не давала бы повода, он не оскорблял бы…

– Какая ты все же, Катя! – зашипела на нее Александра.


Дантесу очень нравилось ожидание собравшейся публики, нравилось дразнить, выводя из себя Пушкина, он упивался всеобщим вниманием и с удовольствием наблюдал, как закипает горячая кровь супруга предмета его страсти.

И вдруг…

– О… теперь я знаю, что тело госпожи Пушкиной лучше тела моей жены…

Все слышавшие обомлели. А Дантес, поцеловав руку Екатерины, со смехом добавил:

– Мне об этом сказал их педикюрщик…

Произнесено по-французски, получился каламбур, игра слов – «тело» и «мозоль» по-французски звучат почти одинаково.

Побледнела Екатерина, а у Натальи даже дыхание остановилось.

Никто не сомневался, что уже завтра весь Петербург с удовольствием станет повторять эту гадость в гостиных.

Наталья Николаевна не помнила, как вернулась домой, где Пушкин молча прошел в кабинет и плотно закрыл дверь.

На предложение горничной раздеться она только устало покачала головой. Нет, ничто не имело смысла, ничто. Александра тихонько скользнула к себе в комнату.

Такого унижения Наталья Николаевна не заслужила бы, даже каким-либо образом ответив на приставания Дантеса. Но ведь она не ответила! Нравился Дантес? Да, до тех пор, пока не стал слишком наглым, его ухаживание и откровенное восхищение были приятны, пока его комплименты не переходили рамок приличий, слушала с удовольствием, а кто из женщин отказался бы от комплиментов, высказанных признанным красавцем?

Наталья Николаевна вспоминала все происходившее с того времени, как Дантес начал настойчиво ухаживать за ней. Со стороны кавалергарда это была настоящая охота. Пользуясь тем, что влюбленная в него Екатерина старалась, чтобы сестры оказывались там, где можно встретить Дантеса, Жорж принялся просто преследовать Наталью Николаевну. Довольно быстро его ухаживания стали слишком назойливыми, даже будь она свободна, откровенный напор оттолкнул бы. Наташа не привыкла к столь бесцеремонному способу завоевания. Пушкин в свое время был весьма настойчив, но куда более деликатен. Он завоевал свою Мадонну, только совсем иначе…

Ей вдруг стало не по себе: но ведь муж видел эти притязания и, словно посторонний, наблюдал, как Дантес не дает прохода его супруге. Почему же тогда Пушкин не защитил, не остановил, не запретил, наконец?! Она просила летом уехать в деревню, даже дорогую ему Азю взять с собой – отказался. Чего Пушкин ждал, наблюдая неравную борьбу жены с искушенным французом? Хотел убедиться, что ее не сломать? Проверял верность?

Наталье Николаевне вдруг стало очень горько и обидно, как было когда-то в детстве, когда мать в раздражении разбила ее самую дорогую красивую куклу, подаренную дедом. Но дед оставался в Полотняном Заводе, и заступиться за девочку оказалось некому. Она сидела в уголке и плакала, прижимая к себе осколки фарфоровой кукольной головки. Одна, на всем свете одна…

Так и сейчас, она снова была одна. Муж спокойно наблюдал, как она катится в пропасть, у нее хватило сил не скатиться, но оказалось, что этого мало, теперь из-за хамства подлеца в нее будут тыкать пальцем и злословить по ее поводу все, кому не лень. И снова заступиться некому, Пушкин ушел в свой кабинет и заперся.

Екатерина ей почти враг, потому что позволяет супругу унижать не только ее, но и себя. С Азей после того случая с крестиком отношения хорошие, но уже не столь доверительные. Никто и никогда не поверит в ее невиновность, просто потому что она красива и подлец сказал, что знает о ней нечто…


Пушкин в это время тоже размышлял. Дантес не просто переступил границы приличия, он откровенно унизил всех, и дело не в разговорах в гостиных, француз открыто втоптал в грязь ту, что отказала ему. Александр вдруг увидел положение своей жены и понял, насколько оно ужасно. Наташе он верил, она и правда рассказывала ему все откровенно. Да, была увлечена кавалергардом, да, нравились его чуть нагловатые настойчивые ухаживания, но ведь никогда, ни разу она не дала повода усомниться в том, что отвергает эти ухаживания.

Весь свет с интересом следил за долгой дуэлью наглого красавца француза и первой красавицы: кто кого, сумеет заполучить Дантес Наталью Николаевну или нет? И кто теперь поверит, что не сумел?

И вдруг Пушкину стало не по себе: но ведь следил и он тоже? Да, был занят денежными делами, да, любые попытки объяснить, кто таков Дантес, Наташа восприняла бы как проявление ревности, да, он был бы смешон, попытайся оградить ее от любых встреч с французом еще тогда, полгода назад, согласись на переезд в деревню или хотя бы в Москву. Петербург стал бы болтать, что он просто испугался за честь своей жены, побоялся быть рогоносцем.

А теперь не будет, теперь сплетен разве будет меньше? Завтра же по всем салонам разнесут гадкую шутку Дантеса, порочащую честь Натали Пушкиной. Как после этого появляться в свете ей? Почему за своими делами он совершенно забыл о достоинстве жены? Почему, сначала приучив ее рассказывать все без утайки, советоваться по каждому поводу, в самый решающий момент он вдруг остался в стороне, словно стоял, сложив руки на груди, и наблюдал, как его жена пытается спастись сама? Почему оставил ее безо всякой помощи?

Да, поверил, когда рассказала о подстроенном свидании, поверил, что невиновна, что и не мыслила зайти дальше, чем просто выслушивание комплиментов… Потом даже вызвал подлеца на дуэль. Но ведь дал себя уговорить, позволил продолжить унижать свою Мадонну. Какой же он защитник, если оставил ее одну без помощи в самый трудный момент?

А сейчас? Заперся у себя в кабинете, все так же бросив жену в одиночестве. Где Наташа? Неужели уже спит?


Она оказалась в кресле все в том же бальном платье. Просто сидела в темноте и молча плакала… Горько-горько… От унижения, от непонимания, как исправить ситуацию, что вообще делать дальше, как жить.

– Наташа… Ты ни в чем не виновата…

Эти слова он позже повторит многократно, но будет поздно. Доказывать свою невиновность Наталье Николаевне предстоит всю жизнь. И не просто жизнь, и через много десятилетий после ее смерти потомки будут мусолить каждую оброненную фразу, каждую услышанную ею, всяк на свой лад расценивать ее роль в несчастье Пушкина, но мало кому и очень не скоро придет в голову подумать о том, каково было ей самой.

– Я убью его…

– Нет!

И снова всколыхнулась горячая кровь:

– Жалеешь?!

– Саша, у нас дети…

Он почти схватился за голову. И в эту минуту она оказалась в тысячу раз чище и лучше его самого. Он думал о чести, об оскорблениях, о наказании обидчика, а она – о детях, о тех четверых малышах, которых еще надо вырастить и воспитать.

Но эта-то мысль и была самой страшной. За всеми перипетиями, связанными с Дантесом, он словно забыл о том, что ждет его с денежными делами. Вот от чего хотелось застрелиться самому. И никакой Дантес не нужен.

Через неделю предстоит выплачивать десять тысяч плюс проценты Юрьеву, тот клещ цепкий, если дал, возвращать надо в срок, иначе взыщет насильно. Прошлый раз удалось отделаться «медной бабушкой», больше никаких «бабушек» нет. И Наталье Николаевне чуть позже надо возвращать свою часть, которую брала для оплаты бумаги и на расходы к Рождеству…

За квартиру не плачено за эти три месяца, и за следующие тоже платить нечем…

Пушкины были должны всем: Волконской, в чьем доме снимали квартиру, ростовщикам, лавочникам, каретнику, портным, даже слугам… Всем, и никаких денежных поступлений в ближайшие месяцы не предвиделось. Одних картежных долгов накопилось больше 90 000 рублей…

Банкрот, он во всем банкрот…

Содержать семью не способен, управлять имениями тоже, даже издавать журнал такой, чтобы раскупали, тоже не может. Исписался… так, кажется, твердили в последнее время? Прокормить детей не может. И жену защитить от оскорблений тоже не может!

Кулаки сжались от злости сразу на все: на судьбу, на невнимание и непонимание даже друзей, на безвыходность положения и, конечно, на Дантеса.

– Ты не виновата… я что-нибудь придумаю…


Днем она снова сидела у его ног, положив головку на колени, а Пушкин гладил чудные волосы жены. О чем он думал? Уже ни о чем, наступило какое-то бессмысленное ожидание, словно дошли до черты и вот-вот откроется нечто за поворотом, что разом разрешит все вопросы, сомнения, сразу найдется какой-то выход, пусть даже самый страшный.


Барон Геккерн услышал каламбур приемного сына, отпущенный в адрес Пушкиной, на следующий день. Услышал и пришел в ужас:

– Жорж, ты с ума сошел! Это верная дуэль!

Тот гадко усмехнулся:

– Эта обезьяна все стерпела. Проглотил молча.

– В лучшем случае тебе откажут не только от дома Карамзиных, но и от всех остальных. Ты понимаешь, что будет, если о защите попросит не Пушкин, а его супруга?!

– Кого попросит?

– Жорж, ты идиот? Императора! Ты нанес прямое оскорбление женщине, которая нравится его величеству, ты хоть это понимаешь? Одно дело дразнить ее мужа, и совсем другое – прямо оскорбить Пушкину.

Дантес струсил, но вида старался не подавать.

А барон Геккерн задумался. Размышлять было над чем. Жорж действительно повел себя возмутительно. Сначала связался с этой Екатериной, старой девой да еще и далеко не красавицей, которая быстро оказалась в интересном положении. Теперь вот перешел к открытым оскорблениям Пушкиной. Барон досадовал на неуемность и глупость своего приемного сына. Только-только удалось переломить мнение света в свою пользу, в этом сыграла роль неуживчивость самого Пушкина, не принимавшего Геккернов в доме и отказавшегося иметь с ними хоть какие-то отношения. Геккерны уже почти стали выглядеть безвинно обиженными, а таких в России любят, и вот теперь Дантес умудрился все испортить.

Барона взяло зло: куда его русская жена смотрела-то? Почему она не одернула своего зарвавшегося супруга, почему позволила говорить лишнее?

Если разозленный Пушкин все же вызовет Дантеса на дуэль, то карьера не только Жоржа, но и самого Геккерна будет закончена.

– А как повел себя Пушкин на балу?

Жорж в ответ пожал плечами:

– Никак. Они почти сразу уехали, господин рогоносец был на супругу зол…

– Рогоносец?! Ты смеешь так называть мужа женщины, которая тебе не далась?

– Это дело времени.

– У тебя нет этого времени, нет, Жорж! Если Пушкину придет в голову вызвать тебя на дуэль снова, то придется стреляться.

– Не вызовет…

Геккерн почти схватился за голову.


На следующее утро барон неожиданно пришел с визитом к Пушкину. Он куда умнее и опытнее своего приемного сына и прекрасно понимал, что поведение Жоржа было откровенно гадким, даже по меркам ко всему привыкшего света, немного погодя это осознают все, и, как бы ни морщились от Пушкина, Геккерны будут выглядеть не лучшим образом. К тому же барон помнил, что у Натальи Николаевны есть возможность попросить заступничества у императорской четы, а это грозило уже крупными неприятностями. Как бы императрица ни любила своих кавалергардов, прилюдно оскорблять красивую женщину она не позволит.

Но больше всего Геккерн боялся бешеного нрава самого Пушкина, а потому, видно, решил принести извинения за своего сына и попытаться уладить дело миром. Он знал, чем брать строптивого поэта – ни для кого не секрет, что господин Пушкин в долгах, можно предложить ему, нет, не подачку, не взятку, а кредит на длительный срок… Да, за глупости Жоржа приходится платить, но куда же теперь денешься?

Тем неожиданнее был отказ принять.

– Господа не принимают. – Слуга мрачен, видно, в доме настроение не лучшее.

– Ты скажи, кто я, примут.

– Не велено. Вас особенно не велено.

– Передай, что я настаиваю на встрече, я требую меня принять для объяснений!

– Вы можете требовать только одного, барон, – сатисфакции! Я предоставлю вам такую возможность! – Наверху лестницы сам хозяин дома.

– Но вы не можете не поговорить со мной, господин Пушкин, это невежливо, в конце концов.

– Вы говорите о вежливости?! Вы, пригревший и оплачивающий настоящего подлеца и сводник по совместительству?!

Барон тоже повысил голос:

– Двор узнает о ваших оскорблениях, господин Пушкин!

– Как и о вашем сводничестве! Подите прочь, пока я не приказал вышвырнуть вас в шею!

Барон выскочил из двери как ошпаренный. Он зря надеялся, что с этим сумасшедшим можно договориться. Нет, дуэль неизбежна… Теперь главной мыслью было избежать наказания за нее для себя лично. Жорж заварил эту кашу, как говорят русские, он пусть ее и расхлебывает. Только бы Пушкин не стал оскорблять его самого прилюдно, потому что стреляться лично барон не собирался вовсе, да и по статусу не имел права. Хотя нанесенные только что оскорбления были столь обидны, что требовали именно этого.


«Барон!

Позвольте мне подвести итог тому, что произошло недавно. Поведение вашего сына было мне известно уже давно и не могло быть для меня безразличным. Я довольствовался ролью наблюдателя, готовый вмешаться, когда сочту это своевременным. Случай, который во всякое другое время был бы мне крайне неприятен, весьма кстати вывел меня из затруднения: я получил анонимные письма. Я увидел, что время пришло, и воспользовался этим. Остальное вы знаете: я заставил вашего сына играть роль столь жалкую, что моя жена, удивленная такой трусостью и пошлостью, не могла удержаться от смеха, и то чувство, которое, быть может, и вызывала в ней эта великая и возвышенная страсть, угасло в презрении самом спокойном и отвращении вполне заслуженном.

Я вынужден признать, барон, что ваша собственная роль была не совсем прилична. Вы, представитель коронованной особы, вы отечески сводничали вашему сыну. По-видимому, всем его поведением (впрочем, в достаточной степени неловким) руководили вы. Это вы, вероятно, диктовали ему пошлости, которые он отпускал, и нелепости, которые он осмеливался писать. Подобно бесстыжей старухе, вы подстерегали мою жену по всем углам, чтобы говорить ей о любви вашего незаконнорожденного­ или так называемого сына; а когда, заболев сифилисом, он должен был сидеть дома, вы говорили, что он умирает от любви к ней; вы бормотали ей: верните мне моего сына.

Вы хорошо понимаете, барон, что после всего этого я не могу терпеть, чтобы моя семья имела какие бы то ни было сношения с вашей.

Только на этом условии согласился я не давать хода этому грязному делу и не обесчестить вас в глазах дворов нашего и вашего, к чему я имел и возможность, и намерение. Я не желаю, чтобы моя жена выслушивала впредь ваши отеческие увещания. Я не могу позволить, чтобы ваш сын, после своего мерзкого поведения, смел разговаривать с моей женой, и еще того менее – чтобы он отпускал ей казарменные каламбуры и разыгрывал преданность и несчастную любовь, тогда как он просто плут и подлец.

Итак, я вынужден обратиться к вам, чтобы просить вас положить конец всем этим проискам, если вы хотите избежать нового скандала, перед которым, конечно, я не остановлюсь.

Имею честь быть, барон, ваш нижайший и покорнейший слуга Александр Пушкин.

26 января 1837 г.».

Это уже откровенное оскорбление, за которым должен последовать вызов на дуэль, даже если не принимать во внимание безобразную сцену на лестнице дома Пушкина.


Конечно, Геккерн ждал чего-то подобного, но, когда получил письмо, испугался. Ради какой-то бабы неугомонный Жорж снова поставил свою жизнь на карту. Дуэль неизбежна, но, чем бы она ни кончилась, виноваты будут оба участника. Геккерн совершенно не сомневался, что кавалергард Жорж окажется более сильным стрелком, чем Пушкин, как бы тот ни тренировал руку своей знаменитой тростью. Для него самого окончание карьеры неминуемо.

А что будет с Жоржем?

Но оскорбление нанесено серьезное, на него надо отвечать, это требование чести, требование света. Такое мнение подтвердил и граф Строганов, которому Геккерн показал послание Пушкина.

Дуэль неизбежна, а стреляться предстоит Жоржу, потому что сам барон по статусу на это не имеет права. Что ж, Жорж готов.

И Пушкину следует вызов.

Этого поэт и ждал. На сей раз вызов исходил не от него, а от оскорбленного Геккерна, на что и было рассчитано письмо.

Почему-то Пушкину казалось, что стоит застрелить Дантеса, и все в жизни сразу переменится. Думал ли о смерти? Только как об избавлении. О жене и детях? Император сказал, что их не оставит.

Но теперь он куда осторожнее, торопился, прекрасно понимая, что стоит затянуть дело, и его снова попытаются уговорить, снова начнется та же глупая волокита, как и в предыдущий раз, которая ни к чему хорошему не привела.

Потому все сделано стремительно и… почти тайно. Пушкин как ни в чем не бывало встретился с издателем по поводу будущих книг, написал несколько писем, погулял, посетив книжную лавку, – словом, делал все, чтобы не общаться с женой и детьми. Странно? Ничуть, боялся, что, увидев их, снова передумает.

Стреляться и только стреляться! Чем скорее, тем лучше! А потому д’Аршиаку только письмо и никаких встреч, согласен на любого секунданта, практически на любые условия. Пушкин словно весь сосредоточился на одном: убить, наконец, Дантеса и начать жизнь снова, даже с кандалами на ногах. В секунданты все же выбран случайно подвернувшийся под руку Данзас.

Дантес принял вызов за своего приемного отца, между секундантами оговорены условия, куплены дуэльные пистолеты, все готово.

На его счастье (или несчастье!), Натальи Николаевны не оказалось дома, она уехала со старшими детьми в гости и на прогулку. Это хорошо, прощаться нельзя, жена не позволит стреляться – это Пушкин понимал хорошо. А переступить через наверняка упавшую в обморок свою Мадонну он просто не смог бы.

Переоделся во все чистое, словно и впрямь собирался на смерть.

Дома была Азя и даже о чем-то с Пушкиным говорила. Почему не остановила, неужели не видела его лихорадочного состояния? Но Пушкин в таком состоянии уже давно, и все же… Азя единственная знала о его письме Геккерну. Что же такое почувствовала или, наоборот, не почувствовала свояченица, что не повисла на ногах стопудовой гирей, не стала кричать, умолять, требовать, грозить, наконец, а просто дала уехать?

Видно, действительно все дошло до такого предела, за которым распоряжается только судьба.

Судьба распорядилась не в пользу Пушкина.

Дантес прекрасно понимал, в кого и, главное, как стреляет.

Убить сразу? Нет, противник должен помучиться, и желательно как можно сильнее и дольше.

Это страшная рана – в низ живота. Если смерть, то долгая и страшно мучительная. Если выживет, то калекой, причем со страданиями на всю жизнь.

Рука у Дантеса не дрогнула. Это Пушкин, тренировавший свою руку тяжелой тростью, решил стрелять, только остановившись, его противник сделал выстрел на ходу, а потому первым. И не промахнулся, попал, как и было задумано.


А потом были часы кошмара в доме на Мойке, когда врачи бессильно разводили руками: рана смертельна, надежды нет, а народ, собравшийся под окнами и запрудивший всю набережную, не желал этому верить. Как это может не быть надежды на выздоровление Пушкина?!

Не было, пуля даже не оставила его калекой, он умирал… страшно, мучительно, долго… как и было задумано красавцем-французом­. Кавалергарды умели стрелять метко…

Наталья Николаевна сначала не могла поверить в реальность дуэли:

– Он же обещал не стреляться? И мне обещал, и царю…

Потом в то, что мужу нельзя помочь. А потом – в его близкую кончину.

Услышав, что это конец, Пушкин попросил оставить их с женой…

Завещание мужа Наталья Николаевна выполнит. Ей было велено уехать в деревню и жить там два года, а потом выйти замуж, только за человека хорошего…

В деревне два года проживет, и замуж выйдет, правда, не скоро, хороший человек найдется только через семь лет.

А тогда бледная, с остановившимся взглядом, мало что понимающая, она сидела на стуле, бессильно уронив руки на колени, и не могла поверить, что Пушкин уходит от них навсегда. Он твердил ей и всем, что она не виновата, ни в чем не виновата, твердил это, словно заклинание, словно, умирая, пытался оградить ее от людской злой молвы. Наташа пыталась понять, зачем он это говорит, при чем здесь это, когда главное – сам Пушкин…

Потом была моченая морошка, которой Наташа кормила умирающего Пушкина по его просьбе, его страшнейшие муки, вида которых она просто не могла вынести, убегала прочь, и ее крик:

– Пушкин! Пушкин! Ты жив, Пушкин?!

Этот крик поделил ее жизнь на «вместе» и «после».

А потом она ничего не помнила…

У госпожи Пушкиной из-за переживаний были столь сильные судороги, что она буквально переламывалась пополам, пятки почти касались затылка. Ее и позже во вдовьем наряде узнавали не сразу, а тогда, с ввалившимися глазами, без кровинки в лице, она казалась привидением.

Конечно, нашлись те, кто осудил, мол, мало кричала, не голосила, не рвалась следом за ним в могилу… Софья Карамзина, известная сплетница и язвенница, возмущалась тем, что Пушкина слишком быстро пришла в себя и не повезла гроб с телом мужа хоронить сама.

Ей было все равно, ее столько раз уже осуждали и еще столько будут осуждать, что смысла оправдываться не видела… Придя в себя, Наталья Николаевна уехала вместе с детьми в Полотняный Завод, чтобы жить в том самом Красном доме, где они были счастливы с Пушкиным два года назад. Сопровождала их с Азей туда Екатерина Ивановна Загряжская, сделавшая свой выбор между сестрами. Загряжская не стала провожать уезжавшую за границу вслед за мужем Екатерину Николаевну Геккерн, а вот младшую из племянниц повезла в Калугу.


Император распорядился оплатить все предъявленные долги Пушкина, издать за государственный счет его собрание сочинений, выделить вдове единовременно 10 000 рублей на ближайшие расходы, а самого поэта похоронить тоже за государственный счет с установкой памятника по желанию родных.

Но это не могло вернуть России и Наталье Николаевне Пушкина.


Барона Геккерна выдворили из России даже без прощальной аудиенции, император отказался видеть того, кто натворил столько бед… После суда приговоренный к повешению Дантес был помилован, разжалован и тоже выслан. Уехала за мужем и Екатерина Николаевна. Она так и осталась одна, хотя жила с любимым (но не любившим) мужем. Ее не провожали родственники, брат Дмитрий не приехал из Москвы. Екатерине Николаевне не простили ее участия в судьбе Пушкиных.

Но судьба осудила и Дантеса, хотя внешне у него складывалось все хорошо.

Обошлось, выдворили, разжаловали, но ведь не казнили же. Екатерина последовала за мужем и исправно рожала ему детей, правда, все дочерей. И только четвертый выживший ребенок оказался мальчиком, зато мать заплатила за его рождение своей жизнью.

Она умерла в 1843 году, больше Дантес не женился, зато, начав карьеру заново, стал сенатором и весьма уважаемым человеком. Мало кого интересовали его дела в далекой России. Стрелялся на дуэли? Кто же не стрелялся? Убил какого-то поэта Пушкина? Но для Франции Пушкин мало что значил.

С Натальей Николаевной Дантес единожды встретился. Навстречу по аллее парка в Париже шла под руку с каким-то господином очень красивая женщина. На мгновение Дантесу показалось, что он бредит. Натали в Париже?! Ему было неважно, кто рядом с ней, кто бы это ни был, он не существовал, Дантес видел только самую красивую женщину Петербурга, влюбленностью и преследованием которой он погубил ее мужа и едва не погубил себя самого.

Дантес имел право подойти, ведь они же родственники, мало ли что было столько лет назад? Он сделал шаг навстречу… еще один…. Наталья Николаевна повернула голову, Дантес видел, что она узнала, она явно его узнала! Но ни испуг, ни смятение, ни даже презрение не мелькнули в ее взгляде. Натали прошла мимо так, словно Дантеса и вовсе не существовало.

Неизвестно, понял ли ее второй муж Петр Петрович Ланской, на чью руку опиралась красавица, кого повстречали? Не мог не понять, ведь в Петербурге они с Дантесом даже были приятелями, понял, но руки не подал. Для генерала Ланского убийца Пушкина не существовал тоже.

И все же был другой суд, не тот, что наказал за смерть Пушкина, и даже не в презрении Натальи Николаевны и ее второго супруга. Наказала Дантеса его собственная дочь Лиони-Шарлотта. О судьбе этой девушки мало что известно, потому что дни свои она закончила в психиатрической лечебнице, отправленная туда по требованию отца. За что?

Лиони была странной во многом, воспитывалась у старшей сестры Дантеса и от кого-то выучила русский язык. Обнаружив у собственной дочери настоящий культ того, кого он просто ненавидел, поняв, что Лиони не просто читает, но и знает наизусть почти все стихи Пушкина, Дантес пришел в ярость! В собственной семье завелся почитатель ненавистного ему человека?! Не бывать этому!

Но дочь оказалась упорной, она спорила, настаивала на своем праве почитать и любить то, что считает прекрасным, и в конце концов… назвала отца убийцей Пушкина!

Последовала лечебница для умалишенных…

­­


Продолжение следует....

Категории: Биография, Образ Натали, История любви, Любовь и муза поэта, Жизнь с Пушкиным и без, Книги
Прoкoммeнтировaть
Наталья Павлищева "Наталья Гончарова. Жизнь с Пушкиным и без". ч 9 Государыня Екатерина 09:26:14
­­

ВЫЗОВ


Дантес был на дежурстве в казарме, а потому письмо вскрыл Геккерн. Барон пришел в ужас, они ожидали от оскорбленного Пушкина бури, думали припугнуть гневом бешеного мужа Жоржа, рассчитывая, что кавалергард отвяжется от красавицы, не рискуя ради Натали класть голову на плаху. Но то, что произошло дальше, казалось кошмаром!

Пушкин очень точно все понял, каким-то внутренним чутьем догадался обо всей подоплеке и совершенно верно нанес удар. Он вызвал Дантеса на дуэль, прислав письмо именно Геккерну. Но дуэль никоим образом не входила в планы ни Геккерна, ни Полетики, ни тем более самого Жоржа. Одно дело волочиться за красоткой и пытаться совратить ее на свидании, и совсем другое – стреляться из-за такой страсти с мужем.

Жорж откровенно испугался. Отношение к дуэлянтам в России суровое, иначе все друг дружку давно перестреляли бы. В лучшем случае ранение и ссылка, в худшем – смерть обоим: одному от пули, другому по приговору через повешение. Это не только провал всякой карьеры, это угроза гибели, в России ссылали под пули на Кавказ. Черт бы побрал этих честных русских красавиц и их сумасшедших ревнивых мужей! Почему Полетика умудряется наставлять мужу рога и при этом жить припеваючи, а эта красотка все рассказывает своему бешеному супругу?

Как бы ни был увлечен Натали Пушкиной Дантес, сейчас он куда сильнее на нее злился, чем любил.

А узнав о дипломе, вообще пришел в ужас: кто придумал отправить этот диплом, да еще не один, а всем друзьям Пушкина?! Ясно – Полетика. Но тогда почему так ведет себя барон, словно тоже все знал? А может, и знал? Вот пусть он это дело и утрясает, если знал и не предотвратил.

Барон утрясал. Первым делом он приехал к Пушкину с просьбой отложить решение о дуэли на сутки, потому что Дантес на дежурстве и, мол, ничего не знает.

Пушкин, прекрасно видевший все выверты Геккерна, был доволен таким отмщением. Они испугались, ох как они испугались! Но ни жене, ни ее сестрам поэт ничего не сказал, не хотелось слез или истерик. На отсрочку согласился.


Стоило уехать Геккеру, как куда-то засобиралась Екатерина. На вопрос, куда это она, улыбнулась через силу:

– К тетке, обещала.

Азя увязывалась с ней, но Екатерина категорически отказалась. Это сестрам не понравилось совсем. В особенно неприятном положении оказывалась Азя, знавшая подоплеку действий и Екатерины тоже.

Потянулись томительные часы ожидания, Наталью Николаевну от бурных слез спасло только то, что заигралась с детьми. Со своими малышами она забывала обо всем, кроме, пожалуй, одного – их завтра надо чем-то кормить, нужно новое платьице Маше, вырос из штанишек Саша (надобно отложить, Гришке пойдут)…

Екатерина вернулась сама не своя, ушла в свою комнату, Азя метнулась следом:

– Что?

Екатерина в гневе швырнула в сторону муфточку, упала в кресло.

– Что, Катя, что? – Азя опустилась перед сестрой на колени.

– Пушкин вызвал Дантеса на дуэль!

– Что?! Откуда ты знаешь?

– Геккерн сказал. Наш бешеный родственник прислал картель по всем правилам, теперь не отказаться. Мотивирует оскорблением своей супруги. Ты понимаешь, что будет, если эта дуэль состоится?!

Азя понимала, она метнулась к Наталье Николаевне:

– Таша, нужно срочно послать к Жуковскому, только он может спасти Пушкина.

Так и сделали, ничего не говоря самому поэту, отправили в Царское Село за Жуковским брата Ивана, умоляя немедля приехать и вмешаться. Екатерина о чем-то написала Геккерну. На расспросы Ази фыркнула:

– Не лезь!

Та возмутилась:

– Но я-то чем виновна в ваших амурных делах?!

– Да, тебе и своих с Пушкиным хватает! Какое счастье, что Таша не может вызвать тебя на дуэль.

Азя, залившись слезами, бросилась вон.

В доме словно траур – все сидели в своих углах, никто никого не хотел видеть и ни с кем говорить.

Поутру 6 декабря снова приехал барон Геккерн – просить у Пушкина еще одной отсрочки «ввиду некоторых открывшихся обстоятельств». Пушкин почему-то на эти «обстоятельства» внимания не обратил, он больше видел испуг, откровенный страх барона за себя и своего приемного сына. Понятно, что Геккерн боялся дуэли, ведь она означала крах.

Но уступил и Пушкин, он согласился на новую отсрочку. Почему? Как бы ни был он зол на жену и Дантеса, немного остыв и хорошенько подумав, Пушкин осознал, что в случае действительной дуэли он вынужден будет объявить всему свету о том самом свидании Натальи Николаевны с Дантесом! Кто же поверит, что красавица не уступила кавалергарду? Даже если найти десяток свидетелей, которые под присягой подтвердят, что ничего не было, сплетня все равно будет пущена, да еще какая. Только сейчас Пушкин осознал, что дуэль непременно опозорит его жену!

Именно на это рассчитывали те, кто посылал диплом, – что Пушкин ни на что не решится, только поскрипит зубами, но проглотит оскорбление, выместив злость на супруге, потому что никому, даже друзьям, не сможет рассказать о свидании в квартире Полетики. Теперь у него была общая тайна, и с кем?! С Геккернами. Хуже положения не придумать.

Сгоряча он отправил вызов, но теперь не знал, как быть. Нет, он с превеликим удовольствием бы застрелил Дантеса, а голову ломал только над тем, как вывести из-под удара Наталью Николаевну. Задала ему женка со своими амурами задачу… Лучше было бы и впрямь уехать в деревню, когда она летом просилась. Да только как уедешь, если из-за «Современника» приходилось быть в городе и заниматься издательскими делами? К тому же со службы из-за долгов не отпустят…

Получался замкнутый круг, причем круг этот с самого начала года стал неуклонно сжиматься, грозя задушить совсем.


Геккерн двухнедельной отсрочке обрадовался, он встретил примчавшегося из Царского Села Жуковского и сразу понял, что это тот, кто может все остановить.

Умный Жуковский предпочел поговорить сначала с Пушкиным, но обещал Геккерну сразу же встретиться и с ним тоже.

А дальше начался десятидневный кошмар. Рыдали каждая в своем углу сестры Гончаровы, был в совершеннейшем бешенстве Пушкин, ругалась на чем свет стоит даже тетка Екатерина Ивановна, метался от одного к другому с уговорами Жуковский… Десять дней ноября превратились в страшный сон для семьи Пушкиных-Гончаровых­, для Загряжской, Геккернов, Жуковского и Идалии Полетики, заварившей всю эту кашу… Идалия тряслась у себя дома, прекрасно понимая, что с ней сделает поэт, узнав, чьих рук дело, и молила только об одном – чтобы барон Геккерн не проговорился.

Но барону было не до злой красавицы, открылись такие подробности, что свидание у нее на квартире отошло на задний план.


Екатерина, которой терять уже было нечего, рассказала о своем положении тетке. Загряжская схватилась за сердце:

– Да как ты посмела?! Как ты могла?!

– Про Ташу вы такого не говорите, и про Азю тоже…

– Что Таша?

Екатерина рассказала о странном свидании, но не вполне подробно, осталось неясным, было что-то или нет. Тетке понадобились нюхательные соли… Подержав флакон у носа и немного придя в себя, она строго поинтересовалась:

– А Азя с кем?

– С Пушкиным.

– Что?!

Помимо нюхательных солей, пришлось открыть окно, впустив с улицы холодный ноябрьский воздух. Тетка долго не могла очухаться.

– Всех троих в деревню и под замок! Лучше бы не приезжали.

Екатерина Ивановна прекрасно понимала, что скажут ей родственники, ведь она словно отвечала перед Загряжскими и Гончаровыми за племянниц, пригрев их в Петербурге. Чертовы куклы, одна другой лучше! Неужто кровь Загряжских сказывается? Дед был бешеный, да и мать у сестер тоже хороша, одна ее связь с Охотниковым, из-за которой тот погиб, а саму сослали вон замуж за Гончарова, чего стоила.

Екатерина вдруг твердо возразила:

– Нет.

– Что нет?

– Дантес женится на мне, он пообещал. И дуэль не состоится.

Тетка в изумлении раскрыла рот:

– Это кто придумал, барон?

– Нет, я. Вы, тетенька, должны дать согласие при сватовстве, как родственница, и убедить Пушкина забрать свой вызов, чтобы Жорж мог сделать мне предложение.

Екатерина Ивановна снова нюхала соль и обмахивалась веером.

– Да ты на что рассчитываешь? Он же тебя не любит.

– Зато я его люблю и буду любить всегда. Моей любви хватит на двоих. К тому же ребенок не должен родиться без отца…

Тетка долго сидела молча. Потом вздохнула:

– Вот то-то и оно… иначе и разговаривать бы не стала.

Но она не могла видеть никого из Пушкиных, не было сил смотреть им всем в глаза, таким бездумным, повязанным беспутством меж собой. Неужели Пушкин и… Азя?!

– С чего про Азю и Пушкина-то взяла?

Екатерина почти с видимым удовольствием рассказала историю с потерянным крестиком. Екатерина Ивановна снова качала головой:

– Беспутные, все как есть беспутные… Но ты хуже всех!

Но по ее тону Катя уже поняла, что помощь обеспечена. Не потому, что тетка горит желанием выдать племянницу замуж за Дантеса или сочувствует ей, а потому, что постарается скрыть семейный позор.

По этой же причине принялся помогать и Геккерн. Он увидел возможность спасти ситуацию и предотвратить дуэль. Для самой Екатерины это была единственная возможность выйти замуж за любимого человека, и она ею воспользовалась.


Жуковский метался между домами, улаживая и уговаривая…

Тяжелее всего было с Пушкиным. Услышав, что Дантес давно влюблен в Екатерину и намерен даже просить ее руки, поэт хохотал, как безумный:

– Да он просто трус!

Жуковский, уже знавший от Загряжской, в чем дело, попробовал урезонить друга:

– Да чем же это худо?

– Я подлецам своих своячениц не сватаю.

– Чем он подлец, тем, что волочился за твоей женой? Но ведь он и за свояченицей твоей волочился…

Пушкин помрачнел, даже многолетнему другу он не мог открыть правду, не мог сказать о странном свидании, сам Пушкин Наташе верил, но поверит ли Жуковский? От этого вранья было очень не по себе, брало зло. Рассказать об истинной причине вызова на дуэль значило опозорить собственную жену, а этого он сделать не мог. Не сказать – обмануть друзей.

Между честностью с друзьями и честью жены Пушкин выбрал жену. Друзья его не поняли и осудили, потому что его поведение без знаний подоплеки всего скандала выглядело просто нелепым, почти самодурством. После гибели Пушкина Вяземский найдет в себе силы признать, что они вовремя не поняли Пушкина и вместо протянутой руки осуждали.

Но тогда Жуковскому было не до того, он оказался просто принужден поведать правду.

– А… Загряжская знает?

– От нее и я узнал.

Пушкин был в бешенстве, он то метался по кабинету, то кричал, то рыдал от бессилия… Оказаться связанным с Геккернами вот такой тайной, даже двумя, которые он должен скрывать от всех…

– Позвать Екатерину?

– Нет! Нет, я ее убью! Поубиваю всех трех дур!

Понадобилось немало времени, чтобы Пушкин немного успокоился и смог обсуждать что-то. Но он уперся:

– Пусть делает предложение, тогда заберу свой вызов.

В ответ уперся Дантес: сначала отмена дуэли, потом предложение. Он не желал, чтобы само сватовство выглядело, как трусливое бегство от поединка. Жорж твердил, что готов драться, но, даже если останется жив, все равно женится на Катрин.

Пушкин снова хохотал:

– Так в чем же дело? Деремся, я его оставлю инвалидом, отстрелив то, что между ног, и пусть женится.

Но Жуковскому было не до смеха, он снова и снова убеждал Пушкина, ездил к Загряжской, к Геккернам, привлек Вяземского и даже Виельгорского. Но объяснить всем и все было невозможно, и без того уж весь Петербург волновался, забыв обо всех остальных событиях и сплетнях. Никто не мог понять, почему так упорствует Пушкин, разве не достаточно того, что Дантес женится на Катрин, которая вовсе не так хороша, как Натали, к тому же ей 28 лет и нет приданого.

Пушкин был в ужасе: Дантес в одночасье стал героем-рыцарем, который ради спасения чести своей Прекрасной дамы принес в жертву себя самого, согласившись жениться на некрасивой, почти нищей старой деве! И все в угоду ужасному ревнивцу-мужу. Не мог же Пушкин в салонах кричать, что рыцарь сначала обесчестил эту самую старую деву и пытался обесчестить его жену? Даже друзьям снова ничего сказать не мог. Жуковский, связанный словом, данным Загряжской, тоже молчал. А без знания подоплеки все выглядело просто самодурством.

Откровенно показать всем присланный диплом Пушкин тоже не мог – это унижение самого себя, к тому же письма анонимные, а стреляться из-за анонимных пасквилей значит признавать их справедливость. Куда ни кинь, всюду клин!

Пушкин скрипел зубами, искал повода снова сцепиться с Дантесом, это вывело из себя Жуковского, тот пригрозил прекратить свое участие в этом деле.

Прошли две недели, оговоренные между Пушкиным и Геккерном, Дантес был готов драться, Пушкин тоже. Уже даже назначены секунданты – Владимир Соллогуб и д’Аршиак…

Барон Геккерн снова заметался…


Вообще, для барона это было очень нелегкое время, он уже сотню раз пожалел, что согласился на каверзу, придуманную Полетикой. Сначала все казалось логичным: получив диплом и узнав от супруги о свидании (а если не скажет она сама, можно найти другой способ извести ревнивого поэта), Пушкин должен бы увезти свою красавицу в деревню или запереть дома надолго. Геккерн рассчитывал, что время лечит, и Дантес попросту забудет Натали, но он никак не ожидал ни ее полной откровенности, ни такого же полного доверия к ней мужа (какой же муж поверит, что, оказавшись наедине с таким красавцем, женщина устоит и не отдастся ему?), а главное – точного попадания со стороны Пушкина и его решимости драться.

У Дантеса в голове пусто: как бы тот ни любил карьеру и не испугался сначала, немного погодя он все же был готов стреляться. Но в планы Геккерна это не входило никак. И тут… узнав от Екатерины Гончаровой, что их близость с Жоржем дала свои плоды, барон сначала пришел в ужас. Еще одна Гончарова?! Черт бы побрал этих сестер! А уж глядя на некрасивую немолодую Катрин, он и вовсе не мог понять своего Жоржа, от этой-то ему что было нужно? Хотя, что нужно – понятно.

И вдруг барона осенило: это выход! Женитьба на Катрин – выход для Жоржа. Однако сам Жорж уперся: ни за что! На него пришлось не просто надавить, его пришлось принудить обещаниями всякой кары в случае отказа и всяческих благ (например, постоянно видеть предмет своей страсти на семейных вечерах). Геккерн привлек к убеждениям Екатерину. Можно только догадываться, какие чувства испытывала бедная влюбленная женщина, когда обещала:

– Я ни в чем не стану ограничивать вас, Жорж. Я не буду ревновать, вы вольны в своих поступках…

Конечно, она безумно ревновала, потому что не бывает любви без ревности, а Екатерина любила, но действительно терпела все выходки мужа и ради него пожертвовала всем: остальной семьей, уважением родных, знакомых, терпела насмешки и унижение, но никогда не жаловалась. Она принесла в жертву своей любви все, в том числе самое себя.

Дантес согласился, но теперь воспротивился Пушкин. По всеобщему мнению, поведение ревнивого мужа было просто самодурством. Жорж пожертвовал собой, пожизненно связав себя с некрасивой нищей старой девой, а Пушкин не желает поступиться малым, всего-навсего протянуть ему руку. И вдруг он позволил себя уговорить… Никто не понял почему.


Пушкин сидел за письменным столом, но писать ничего не мог, даже не читалось. Какое творчество, если голова шла кругом. Писать невозможно уже которую неделю, но и не писать нельзя – жить будет совсем не на что. Хотя и так не на что…

Тихий стук в дверь заставил его поморщиться. Несомненно, это Наташа, но видеть никого не хотелось. Странно, он же видел, как она ушла спать.

Но в приоткрытую дверь проскользнула не она, а старшая из сестер – Екатерина. Вот уж кого видеть вообще хотелось меньше всех.

Плотно прикрыв дверь, Екатерина вдруг скользнула на колени перед Пушкиным:

– Александр, умоляю, не стреляйтесь с Жоржем! Вы погубите не только его и свою жизнь, но и много других.

Пушкин поморщился:

– Встаньте, Катрин, не стоит стоять перед мужчиной на коленях.

– Я готова на коленях вымаливать у вас отказ от дуэли! Я люблю Жоржа, понимаете, люблю.

– Охотно верю, его многие любят. Более того, знаю о плоде этой страсти.

Екатерина вскинула голову:

– Да, и от этого не отказываюсь. Вы погубите меня с моим ребенком и Ташу с вашими детьми. Как будущая мать, я умоляю вас как отца, знающего, что такое дети. Жорж достаточно наказан, он никак не ожидал за свой глупый флирт с Ташей получить столько переживаний. Поверьте, я постараюсь держать его в руках, он остепенится. Только дайте ему эту возможность.

Пушкин со вздохом поднялся:

– Встаньте, Катрин. Я отзову свой вызов, пусть Дантес женится на вас. Постарайтесь быть с ним счастливы, хотя, боюсь, это невозможно…

– Благодарю вас!

Екатерина выскользнула из кабинета Пушкина и почти сразу натолкнулась на Наташу, та приложила палец к губам, призывая к тишине. Пробрались в будуар Наташи.

– Ну что?

– Он согласился забрать вызов.

Пушкина перекрестилась:

– Слава богу!


«Графу В. А. Соллогубу.

Я не колеблюсь написать то, что могу заявить словесно. Я вызвал г-на Ж. Геккерна на дуэль, и он принял вызов. Не входя ни в какие объяснения. Я же прошу теперь господ свидетелей этого дела соблаговолить считать этот вызов как бы не имевшим места, узнав из толков в обществе, что г-н Жорж Геккерн решил объявить о своем намерении жениться на мадемуазель Гончаровой после дуэли! У меня нет никаких оснований приписывать его решение соображениям, недостойным благородного человека.

Прошу вас, граф, воспользоваться этим письмом так, как сочтете уместным. Примите уверения в моем совершенном почтении.

А. Пушкин».

Пушкин со вздохом перечел письмо, сложил, запечатал и отправил Владимиру Соллогубу. Это – отказ от дуэли, отказ всем в угоду – Жуковскому, друзьям, семье, Екатерине, вчера лившей слезы у его ног, даже государю.

Интересно, а Наташа поняла, какая каша заварилась из-за ее глупости? Едва ли. Перепугана, но себя считает невиновной, все время твердит одно и то же: «Я не сделала ничего дурного!» – словно замужней женщине пристало принимать ухаживания красавца-кавалергар­да. Если Наташа не поняла – плохо, это значит, что неприятности еще будут. Но сейчас у Пушкина просто не было сил вести с женой задушевные беседы, пусть себе… Пока она перепугана, будет тиха, а потом как-то объяснятся.

В женитьбу Дантеса он не верил, поморочит Екатерине голову и найдет повод не ходить на собственное венчание. В этом Пушкин был готов биться об заклад, что он немного погодя и сделал.

В совершенно дурацком положении он окажется, если вызов отозван, а Дантес промедлит. Но думать об этом тоже не хотелось.

Секунданты были очень рады, немедленно были приняты соответствующие действия…


В ноябре дуэль не состоялась, она произошла в январе. А тогда смогли договориться секунданты. Осторожно, умно ведя переговоры, д’Аршиак доделал то, что не смог Жуковский и остальные.

Хотя сам Василий Андреевич внес еще один вклад в уговоры оскорбленного поэта – он пожаловался на Пушкина царю. Не сказать было невозможно, все же двухнедельное отсутствие наставника цесаревича незамеченным быть не могло, пришлось Жуковскому держать ответ, где это пропадал столько времени и чем занимался, тем более Петербург полнился слухами… Государь лично захотел поговорить с Пушкиным.


В доме княгини Волконской на Мойке в квартире Пушкиных сумрачно уже который день. Хозяин мрачен, сестры притихли, даже дети, словно чувствуя настроение взрослых, не шумели, как обычно.

17 ноября обед проходил молча и напряженно, Пушкин не глядел на свояченицу, словно и не было вчерашней мольбы на коленях, а та в ужасе гадала, помогло ли.

И вдруг слуга объявил о приходе д’Аршиака. Наталья Николаевна и сестры замерли, вытянувшись, Пушкин спокойно встал и вышел. Те полминуты, что Пушкин говорил с секундантом Дантеса в прихожей, показались всем вечностью. Неужели дуэль?! Как еще предотвратить? Теперь уже она готова сама идти к Дантесу и стоять перед ним на коленях, умоляя не стрелять в мужа, но хорошо понимала, что сделает Александр с ней самой даже за одно такое намерение, если узнает о нем.

Пушкин вернулся к обеденному столу с письмом в руке. Спокойно сел, распечатал конверт… Пробежал глазами послание, с насмешкой поднял глаза на свояченицу:

– Поздравляю вас, вы – невеста.

Екатерина нервно вздохнула, моргнула, стараясь сдержать брызнувшие из глаз слезы, и бросилась прочь из столовой. Натали, растерянно оглянувшись на мужа, метнулась следом… Азя не стала выбегать за сестрами, они остались с Пушкиным вдвоем.

– Вы тоже думаете, что на квартире Полетики ничего не было?

Азя даже вздрогнула от такого вопроса, но тут же заверила:

– Нет, нет! Таша приехала такой перепуганной. Когда изменяют мужу, так не волнуются.

Пушкин расхохотался:

– Откуда вам знать, как изменяют мужу?

– Вера Федоровна Вяземская сказала, что Таша примчалась к ней прямо с квартиры в таком состоянии, что за нее было страшно. Она действительно сильно испугалась Дантеса…

Лицо Пушкина вытянулось:

– Вяземская? Наташа поехала от Полетики к Вяземской и все ей рассказала?!

Александра поняла, что сказала лишнее, но деваться некуда:

– Их квартира всех ближе….

– Дал господь дуру в жены!

Пушкин тоже вышел из-за стола, заперся в кабинете. Он скрывал от друзей, он от всех скрывал, молча скрипел зубами, чтобы только не подумали о ней ничего дурного, а она сама заявилась прямо со свидания к Вяземской и все выложила! Хорошо, что та не болтушка, но наверняка же сказала мужу… Святая простота иногда граничит с глупостью, а та дорого обходится в свете.


Дантес после получения известия от Соллогуба действительно спешно отправился к Екатерине Ивановне Загряжской, как к старшей из родственников Гончаровой.

Буквально за четверть часа до этого примчался из Москвы Дмитрий Николаевич и, как был в дорожной одежде, зашел к тетке, не рискуя появляться сразу у Пушкиных. Загряжской удалось перекинуться с ним несколькими словами, коротко объяснив ситуацию: мол, Дантес, который ухаживал за Натали, ныне сватается к Екатерине. Жених завидный: молод, красив, богат, одной ренты годовой на 70 000 рублей, Катрин его обожает, все счастливы, один Пушкин зол, как черт, но он всегда таков.

Дмитрий Николаевич, хоть и чувствовал, что что-то не так, объявил согласие от родителей и себя лично.

– Ну вот и славно, а то вон, гляди, Геккерны и приехали.

– Нет уж, тетушка. Принимайте их сами, я свое слово сказал и родительское передал. В дорожном платье да уставший… Сами уж, сами…

Геккернов Екатерина Ивановна приняла строго, почти сурово. Не то положение, чтобы такому сватовству радоваться. Когда барон заметил это, Загряжская фыркнула:

– Кабы сначала сватали, а после дела амурные делали, я бы радовалась…

Но дело было сделано, сватовство прошло, согласие получено, дуэль отменена, все шито-крыто…

Жуковскому, который сидел в неведении как на иголках, отправлена записка:

«Слава богу, кажется, все кончено. Жених и почтенный его Батюшка были у меня с предложением. К большому счастию, за четверть часа пред ними приехал из Москвы старшой Гончаров, объявил Родительское согласие, и так все концы в воду».


Государь действительно поговорил с Пушкиным. О чем? Бог весть, конечно, о несостоявшейся дуэли, об отношениях с Дантесом, о том, чтобы получше смотрел за женой… Но главное – император взял с Пушкина слово не стреляться никогда, ни при каких обстоятельствах. Почему Пушкин такое слово дал? Наверное, было что-то, чем смог убедить его Николай Павлович. А еще государь обещал не оставить его семью… в случае чего… Об этом Пушкин сказал Жуковскому вскользь.

Странное обещание после требований избегать дуэли. Может, Пушкин спросил, что было бы с семьей, погибни он на дуэли?

До поэзии ли ему было, до прозы ли литературной, когда творилось такое…

В одном Пушкин оказался тверже гранита: он категорически отказался посещать Геккернов и принимать их в своем доме. Но встречаться приходилось, потому что остальные вовсе не были намерены отказывать Дантесу. Свет хоть и велик, но тесен, почти каждый день, выезжая, Пушкины сталкивались с Дантесом, Екатерина спешила к жениху, хотя виделась с ним и без того то у тетки Загряжской, то дома у самого Дантеса. Вынуждена была беседовать с женихом своей сестры и Наталья Николаевна.

Внешние приличия соблюдены, Екатерина получала желанного мужа, началась подготовка к свадьбе.

Поскольку совсем недавно ни Екатерина, ни Александра замуж не собирались, ни приданого, ничего подобного готово не было, как и платья для невесты. Квартира Пушкиных поневоле превратилась в подобие модной или бельевой лавки, как писал сам поэт отцу. Сестры даже радовались, Пушкин бесился.

Он всегда недолюбливал именно Екатерину, но по мере возможности заботился о ней, а теперь Кока, как звали Екатерину дети, представлялась ему только шпионкой Геккернов в собственном доме. Такого не придумаешь в страшном сне – породниться с Дантесом, которого неимоверно хотелось пристрелить! Если бы не положение Екатерины, с которым приходилось считаться, Пушкин никогда бы не позволил уговорить себя забрать вызов.

Но из-за этой свояченицы испортились отношения и с теткой, с которой у Пушкина всегда было понимание. Тетка к ним больше не ездила, а он не ездил к Екатерине Ивановне, не в силах простить, что та принимает Дантеса и даже позволяет ему встречаться с Екатериной у себя дома.

Свадьба назначена на январь, но Пушкин в нее не верил, он заключил несколько пари о том, что Дантес сумеет избежать нежелательного брака.

– За границу сбежит или удавится. Но если не женится, я его пристрелю!

Пытаясь свести к шутке, Азя смеялась:

– Как можно пристрелить того, кто удавился?

Шутка выходила невеселой, но Пушкин подхватывал:

– Из петли вытащу, чтобы пристрелить.

Такие разговоры шли только в отсутствие Екатерины, которая то ли делала вид, то ли действительно была счастлива. Наташа осторожно улыбалась, она боялась сказать лишнее слово в присутствии мужа.

Но шли дни, росла гора всякой сшитой и вышитой всячины, которую приносили портнихи и продавцы, квартира действительно заполнилась тряпками и шумом. Пушкин старался как можно меньше бывать дома, но к кому-то идти тоже не хотелось. Слушать расспросы, поздравления, делать вид, что доволен… Как надоело притворяться!

Поневоле стал больше сидеть в архивах, выписывать необходимое для работы…

Но приближались рождественские праздники, а с ними веселье, визиты, балы, рауты, на которых поневоле предстояло бывать и улыбаться.

Женщины занимались предсвадебными хлопотами, а он поневоле вернулся к повседневным делам и заботам. Занимаясь делами чести, Пушкин какое-то время не мог заниматься никакими другими. Он давно не писал, но не мог уделить время журналу, а дела не терпят небрежения.

Первые два номера «Современника» были раскуплены менее чем наполовину, второй немилосердно обруган критикой, в том числе Белинским, третий, хотя и получился весьма хорош, только-только окупил расходы на себя, имей Пушкин возможность заняться всерьез четвертым, он, может, и стал бы успешным. Но Пушкину некогда, он собрался стреляться, и остальные заботы отошли на второй план. Результат оказался более чем плачевным. Четвертый номер журнала принес 7500 рублей прямых убытков.

Семь с половиной тысяч, при том что твердого дохода всего 5000 рублей за место в Коллегии, да и те полностью высчитывали в казну за взятый долг.

Не так давно он писал жене, что им для жизни нужны 60 000, а то и все 80 000 рублей в год, которые он непременно будет зарабатывать! Тогда надежды были на «Современник», теперь надеяться не на что…

Жене-то что, не у нее долги, не ей этим заниматься. Живет, как пташка божия, порхает по салонам да балам, чирикает, слушая комплименты. А он? Стало не то чтобы себя жаль, но несколько обидно, что все заботы на нем, и даже с друзьями ныне непонимание.


В прихожей шум, кто-то пришел. Пушкину хотелось крикнуть, чтобы не мешали, знают ведь, что по утрам его трогать нельзя, если всю ночь работал, то спит, а если, наоборот, ночью спал, то работает. Он и ночью не спал, и сейчас не работал.

Наталья Николаевна поспешно вышла, пыталась кого-то успокоить. Обычно Пушкин просто злился, но сам не показывался, распорядившись гнать всех в шею. Это жена любезничает с каждым, словно больше заняться нечем! Брала злость, в последнее время его раздражало все: шум, голоса, музыка, даже дети.

Вскочил из-за стола, за которым просто пытался рисовать на листе, бесцельно водя карандашом по бумаге: ему не только не писалось, но и не рисовалось тоже. Взялся уже за ручку двери, чтобы резко отворить, накричать, и вдруг услышал:

– Дмитрий Николаевич, я вас прошу, не шумите… Пойдемте поговорим в мой будуар, чтобы не мешать Александру Сергеевичу. Он работает…

Что это? Дмитрий Николаевич – это брат Наташи. Неужели он вернулся в Петербург?! Всколыхнулась надежда, что привез денег! Пушкин уже почти рот открыл, чтобы закричать, зовя к себе, но вовремя сообразил, что голос вовсе незнакомый, да и звать брата по имени-отчеству и так официально Наталья Николаевна не стала бы.

Теперь полыхнуло совсем другое чувство: поклонники решили приходить прямо на дом?! Ревнивая кровь ударила в голову. Но он тут же осадил сам себя: с ума, что ли, сошел, какие поклонники? Какой бы ни была у него жена кокеткой, до такого не додумается. Тогда кто же это?

На цыпочках подкрался ко второй двери, прислушался, приложившись ухом. От услышанного стало совсем худо.

– Я, барыня, к вам со всем уважением.

– Я тоже, Дмитрий Николаевич, поверьте.

– С долгом потерпеть могу, конечно, но хочу, чтобы вы помнили о нем.

– Мы помним.

– И потому с вас не требую срочно, что уважаю вашего супруга Александра Сергеевича как первейшего поэта. И хочу, чтобы он тоже помнил, кто ему одолжение делает всякий раз.

– Дмитрий Николаевич, уверяю вас, и Александр Сергеевич помнит. Он тут вам книжку свою подписал… Видите: от автора. Возьмите подарок. И подождите с долгом еще немного, брат только до имения доедет, сами знаете, у нас свадьба была, потратились сильно, но он доедет и мне деньги вышлет, обещал. Как только привезут деньги, я вам первому долг отдам.

– Весьма вами, барыня, доволен и за подарочек благодарствую, но вы все ж самому господину Пушкину про должок напомните, чтоб он тоже понимал, кто ему одолжение делает всякий раз…

– Ну, конечно, напомню. Сегодня же напомню. Он работает с утра, потому беспокоить не велит, на цыпочках ходим…

Жене, видно, удалось выпроводить какого-то заимодавца. Кого? Пушкин не мог такого вспомнить. Обожгла мысль, что Наташа заняла у кого-то, о чем он не знает, и попала в денежную кабалу, как и он сам. Стало очень горько, что жена не доверила такое. Сам он далеко не во все ее посвящал, но он муж, глава семьи, это совсем другое.

Проводив нежеланного визитера, Наталья Николаевна вернулась в гостиную и увидела мужа. Явно смутилась:

– Что, Саша, мы тебе помешали? Извини, как ни старалась, тихо не вышло…

– Кто это и сколько ты ему должна?

– Почему я? Мы. Это зеленщик, дает все в долг, за деньгами ходит не столько чтобы их получить, сколько чтобы господа Пушкины знали, кто их благодетель. Я думала, тебе ни к чему с ним встречаться, сама справлюсь. Дмитрий денег из Завода пришлет, отдам.

Пушкин заскрипел зубами.

– Часто ты так?

– Все ходят, Саша. Но с этими я справлюсь. Мы портному много должны, Рождество скоро, Новый год… даже подарки детям купить не на что… И заложить больше нечего.

Он помрачнел совсем:

– Мне даже в рост не дадут….

– А мне?

Вскинул голову:

– Юрьев разве что?

У известного ростовщика Юрьева процент немалый, надолго не дает, но когда взять совсем негде, так и к нему пойдешь. А чем возвращать?

– После Нового года «Капитанская дочка» выйдет, да маленького формата «Евгений Онегин» – выкрутимся, а там, глядишь, и еще что-то пойдет…

Наталья Николаевна хотела сказать, что на чердаке полно нераспроданных книг, но поддержала мужа:

– Все образуется, Саша. Так, ты думаешь, взять у Юрьева?

На мгновение он задумался, но всего на мгновение, возможность хоть на месяц отсрочить полный крах обрадовала:

– Возьми, пожалуй.

30 декабря отставной прапорщик Василий Гаврилович Юрьев денег жене Пушкина дал – 3000 рублей, как просила, до конца февраля, дольше не мог.

– А вы знаете, что Александр Сергеевич у меня до первого февраля десять тысяч занял?

Хорошо, что она в это время стояла, почти отвернувшись и держась за стул, не то непременно упала бы. Не в силах вымолвить слова, кивнула – мол, знаю…

Юрьев только головой покачал:

– Вы уж постарайтесь, госпожа Пушкина, чтоб все вернули вовремя, у меня деньги тоже не лишние. Я процентами живу, сами знаете.

И снова пришлось лгать про деньги из Завода от брата, которые вот-вот придут… Поверил.

Наталья Николаевна не стала говорить мужу, что знает о его долге ростовщику. Взял 10 000 рублей, значит, вернуть должен 13 000. И она теперь почти 4000. Итого 17 000 рублей срочного долга. А поступлений не будет.

Петля затянулась еще…

­­


Продолжение следует....

Категории: Биография, Образ Натали, История любви, Любовь и муза поэта, Жизнь